Хадакан Раш

Страна : Россия

Творчеством я начал заниматься довольно поздно. Этому есть как объективные (известные трагические события в Чечне), так и субъективные причины. Мне понадобилось время, чтобы понять, что то тонкое чувство реальности и людских натур, есть особенность людей творческих, и что ближе из всего творческого для меня литература, в которой я могу найти выход тому, что накопилось и копится во мне.

Country : Russia

 

Отрывок из прозы “Обреченный ”

Глава 1 



— Ну что там? — спросил, вставляя в автоматный магазин патроны, Ибрагим. 

Он сидел на полу в углу комнаты, подобрав под себя ноги. При каждом движении, когда он протягивал правую руку за очередной горстью патронов, что лежали в небольшой серой сумочке рядом, и поочередно загонял их в магазин, помогая большим пальцем левой руки, длинная густая борода его слегка покачивалась. Было видно, что он особо не задумывается над тем, что делает. Его пальцы работали ловко и бессознательно. За долгие годы военных действий и партизанской борьбы, процесс заряжания оружия, равно как и многое другое на войне, был доведен у него до автоматизма.  Он был в боевой экипировке, и все кармашки на его разгрузке уже были полны заряженными магазинами. 

         Но Ибрагим и его товарищи знали, как быстро и неожиданно патроны кончаются во время боя, и поэтому всегда держали в домах, где они останавливались на ночлег, дополнительные боеприпасы и оружие. 

       В комнате лишь слышались щелчки вставляемых в «рожки» патронов. С улицы глухо доносились звуки боевой техники и суетливые окрики военных. Где-то неподалеку лаяла собака.

— Ничего особенного, — ответил здоровенный Саид, левой рукой тихо отодвинув край занавески, выглядывая во внутренний двор из окна холла, где они находились, через еще одно параллельное окно в маленькой прихожей. В правой руке он держал автомат.

       Фундамент дома, в котором они находились, был на метр выше земли, и поэтому они могли свободно видеть технику, которая занимала позиции за невысокой кирпичной оградой. 

— Бедняги, — добавил он, продолжая пристально разглядывать картину за окном, — все еще суетятся, как будто наша смерть обессмертит их самих.

      До рассвета оставалось менее двух часов. Полумесяц тускло освещал прохладное осеннее небо. На танках и бэтээрах были установлены прожектора, обращенные на заблокированный дом. Весь квартал в этот момент был оцеплен русскими солдатами и группой огневого взвода чеченской полиции из местного районного отдела. 

       В этот момент с улицы через громкоговоритель послышалось: «Вы окружены! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками. В случае оказания сопротивления все вы будете уничтожены! Повторяю, бросайте оружие и выходите с поднятыми руками! Дом окружен. Сдавайтесь!».

        Тем временем, пока голос через репродуктор повторял требование сдаться, Ибрагим отложил последний заправленный патронами магазин в сторонку и, прислонившись спиной к стене, сказал: 

— Сейчас, ты только погоди немного.

— Что-то Мурад долго, — вздохнул Саид, отходя от окна. —  Они сейчас начнут штурм.

— Он все слышит… Но хорошо бы ему поторопиться, — спокойно произнес Ибрагим. А потом, немного помолчав, сказал: — Брат, значит, это наш последний день в этом мире?

— Думаю, что так, — ответил Саид, опускаясь рядом с Ибрагимом на пол.

— Все эти годы мы жили, почти каждый день считая своим последним. И вот сегодняшний, видимо, нас не обманет.

— Ну и как ты себя чувствуешь, имея такое убеждение? — спросил Саид.

— Надеюсь, что отдохну, что сегодня я возьму вечный отпуск от этой жизни, — ответил Ибрагим, с усталой задумчивостью глядя перед собой. 

— Да, конечно, было трудно, но все же, в этих трудностях была и радость. Всего этого больше не будет, и это немного печалит душу.

— Но зато там, — сказал Ибрагим, — душа не будет знать печали… По крайней мере, будем на это надеяться.

— Но там не будет радости борьбы, что мы ощущали в сложностях испытаний. 

— Хватит сложностей, Саид, довольно. Там должно быть лучше. И там мы наконец встретимся с нашими братьями, – в отрешенной задумчивости произнеся эти слова, Ибрагим неспешно вынул из небольшого карманчика на разгрузке маленький экземпляр Корана в кожаном переплете, раскрыл его и, проведя левой рукой по своей густой и длинной бороде, сглаживая ее, стал сосредоточенно, неспешно шевеля губами, беззвучно читать. Луч прожектора, рассеянный двумя тонкими занавесками на окнах, позволял различать буквы и слова Священного текста.

 

__________

        

 

         Тем временем за дверью в соседней комнате их командир Мурад прощался со своей женой Аминой и двухлетним сыном. 

         Мурад, который командовал юго – западным фронтом Чечни,  вместе с товарищами пришел в этот дом на окраине предгорного селения Ассиновск, что находится в зоне его ответственности, лишь пару часов назад, чтобы повидаться с супругой и ребенком. Они встречались, по возможности, раз в месяц или два.  Амину с сыном сюда, из соседнего села, где она жила с матерью, привез боец джамаата Мурада, который действовал на равнине. За ним спецслужбами с недавних пор была установлена слежка, в надежде, что он выведет их на своего амира.   

     В момент, когда он, доставив по нужному адресу семью Мурада, ехал обратно, его попытались задержать на выезде из села. Но он, в последний момент, чтобы не даться во вражеские руки живым, произвел самоподрыв, выдернув чеку небольшой самодельной гранаты «хаттабка», которая на подобный случай была прикреплена у него под левой мышкой, ближе к сердцу. 

        Дождавшись глубокой ночи, когда бдительность обитателей дома ослабнет под воздействием усталости и сна, группа спецназа решила незаметно штурмовать дом. Но Ибрагим и Саид сидели на дозоре, заняв позиции один на чердаке, другой в прихожей, откуда виделись входные ворота. 

       Обычно, в такое время муджахиды всегда проявляли особую бдительность, зная, что федералы, как правило, выбирают именно поздние часы ночи для штурма домов с повстанцами.

         Когда группа захвата, прикрываясь бронированными щитами, постаралась незаметно подкрасться к дому, по ним был открыт шквальный огонь из двух стволов. 

        К Саиду и Ибрагиму тут же присоединился и Мурад – схватив свой автомат, он мигом выбежал из спальни, как только раздались выстрелы. 

      Никто в этом доме и не думал спасть, и уж тем более расслабляться.  

       Спецназ, оттаскивая назад своих раненных, тут же отступил назад. 

       После этого случая и стали готовиться к открытой полномасштабной операции, с привлечением сил Минобороны и местной полиции, по уничтожению засевших в доме боевиков.    

       К тому же, столь яростный отпор создал у силовиков, которые не знали в точности, сколько человек в доме находится, впечатление, что внутри укрывается большая группа. 

       Отбив атаку,  Ибрагим и Саид вошли в холл, а Мурад вернулся в спальную комнату, чтобы попрощаться с семьей. 

      Они знали, что к следующему штурму их враги подойдут более основательно.  Потому и сами, достав из тайника спрятанные боеприпасы и оружие, начали к нему готовиться.

     Войдя в спальню, Мурад опустился на колени и, поцеловав сына в лоб, начал говорить ему последние слова наставления – те сдержанные прощальные слова, которые отец-командир, перед своим последним боем, может сказать двухгодовалому сыну. 

        Закончив, он также сдержанно, как-то по-товарищески, обнял его и поцеловал в лоб, после чего, обращаясь к жене, сказал:

— Когда меня уже не станет, ты им будешь не нужна. Они тебя допросят, а потом отпустят. Можешь говорить все, что знаешь, это уже не будет иметь никакого значения. Если начнут угрожать тюрьмой за соучастие, скажи, что сообщить обо мне тебе мешал страх, что боялась за себя и родных. — Мурад помолчал немного, а потом, глядя на сына, сказал: — Я хочу, чтобы основное время он проводил с моей семьей. Не препятствуй этому. А что касается тебя… Ты еще молода (ей было двадцать два), жизнь у тебя, – если смерть не опередит твои годы, только начинается. И ты имеешь полное право на свое усмотрение ею распоряжаться. И если ты пожелаешь связать свою судьбу с другим человеком, то я хочу, чтобы сын находился у моих родителей и рос под присмотром брата.  

       Амина, покорно опустив голову, молча выслушала пожелание мужа. И когда он кончил свою напутственную речь, она со спокойной твердостью в голосе сказала:

— Я остаюсь, — и глазами, полными смиренной твердости, посмотрела ему в глаза.              

        Она потеряла отца в ходе первой российско-чеченской войны, которая получила название «Первая чеченская»; а единственный брат ее погиб всего полгода назад, в состав другого джамаата. Мурад искренне любил ее и жалел. Как бы ей ни было трудно, он никогда не слышал от нее жалоб, и не видел никогда ее слез. Она была и осталась для него приятной и любимой загадкой, которую ему и разгадывать не хотелось. Он знал в ней мягкость, без излишней нежности, покорность, без роптаний, и верность. Но он также знал, что в некоторых вещах она способна проявить неимоверную принципиальность и твердость характера. В этом она была похожа на него самого. 

— Как это, остаешься? – недоуменно спросил он.

— Я никуда не пойду.

        Мурад некоторое время молча смотрел ей в глаза, а потом слегка отрицательно покачал головой.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она. – Не запрещай мне этого. Я всегда была тебе верна и покорна, ни разу не перечила, не ослушалась твоих велений. И сейчас я тоже не хочу поступать вопреки твоей воли… Позволь нам вместе покинуть этот мир.

       Мурад опустил глаза вниз, на сына, который в это время стоял между ними, ухватившись за платье матери. Впервые, смотря в эти ничего не подозревающие, чистые детские глаза, в которых теперь отражалась усталость, непонимание и тревожность (его напугали выстрелы, хоть Амина практически сразу и прикрыла ему уши руками), и представив состояние этого малыша, когда он проснется назавтра без родителей, представив, как будет жить и расти с этим осознанием, глубоко внутри Мурада что-то сильно шевельнулось. 

— У него есть Господь, который позаботится о нем не хуже меня, – как бы угадав его мысли, сказал она. А потом присела и обняла сына. Прижав голову малыша к своей груди, она целовала его и устремленным снизу вверх умоляющим взглядом посмотрела на мужа своими прекрасными глазами, в которых блестели слезы.  

— Ему нужна мать, — спокойно произнес Мурад.

    Воцарилась тишина. С улицы послышался голос с требованием сдаться. Но Мурад его как будто и не слышал. Когда говоривший в микрофон начал второй раз повторять требование сложить оружие, Мурад, после недолгой паузы, тихо сказал:

— Я не знал, что у тебя настолько… — он хотел было сказать «черствое сердце», но сказал лишь: — сильное сердце.

— Не говори так, — она растрогалась, и слезы ручьем полились у нее из глаз.

      Религиозные чувства, как и чувства любви, создают в испытывающем их особую призму, через которую мир, жизнь и смерть видятся ему в ином свете, нежели другим, которым чуждо столь сокровенное переживание. Она была убеждена, что этот мир –  всего лишь временное пристанище, и ее расставание с сыном – тоже временно, и что они вскоре воссоединятся в лучшем мире, где не будет тревог и печаль.

       И именно это убеждение, вместе с нежными чувствами к мужу и материнской любовью к сыну, раздирали Амину изнутри, ставя перед нелегким выбором.       

       И все же решение свое она приняла окончательно и бесповоротно. 

       Крепко прижав сына к груди, она сказала:

 — Клянусь Господом, он – самое любимое, что у меня есть на этом свете… Но в один прекрасный день нам и с ним придется расстаться. Я надеюсь, что он поймет и простит меня, когда вырастет. Я хочу уйти с тобой, оставив его Тому, Кто лучше меня за ним присмотрит. 

— Нет, — сказал Мурад. — Я не могу тебе этого позволить. Если хочешь мне угодить, воспитай моего… нашего сына должным образом.

— Я не смогу. Я это решила не сейчас. Я почти каждый день представляла себе эту картину, и каждый раз убеждалась в том, что жить, когда тебя не станет, я не смогу. Если даже сейчас выйду отсюда, я все равно отдам его маме и… Я не смогу жить дальше, пойми. Его воспитанием займутся твои родители, твой брат и моя мама. Он не будет одинок. С ним все будет хорошо.

— Ты ненормальная.

— Тебе следовало об этом знать еще тогда, когда я согласилась выйти за тебя: нормальные выбирают другую жизнь.  

— Ты сама-то хоть готова к этому?

— Я только к этому и готова, — ответила она уверенно. 

        Мурад при этом пристально посмотрел ей в глаза: в них, сквозь сумрак комнаты, он ясно увидел то, чего меньше всего желал увидеть: они горели отчаянной решимостью. И он уступил.

— Сын, тут такое дело, — сказал он, глубоко вздохнув, вновь присаживаясь перед ним. Он взял малыша за руку. Ребенок тут же ухватился за серебреное кольцо с черным камнем на безымянном пальце его правой руки и тревожно начал его теребить.  — Я с твоей матерью здесь немного задержимся, а потом мы с ней уйдем в другое место. А ты сейчас выйдешь. Выйдешь из этого дома и будешь жить, и жить, я надеюсь, хорошо. Потом пройдет некоторое время, много времени, я надеюсь, и ты придешь за нами. Хорошо?

     Мальчик, ничего толком не понимая, кивнул, зная, что именно этого от него хотят. А потом спросил:

— Мама будет со мной?

—Да, конечно. Мы все, ин шаа Аллах, будем вместе. Договорились?

       Малыш повторно кивнул.

— Юсуф, — сказал Мурад, обеими руками нежно взяв сына за плечи.  — Я не знаю, что ты запомнишь из того, что я тебе говорил, и запомнишь ли вообще что-либо. Но одно ты должен помнить твердо: знай, что твой отец и твоя мать любили тебя и желали, чтобы ты вырос достойным человеком. 

      Мурад еще раз поцеловал сына в лоб, поднялся и взял свой автомат, прислоненный к стене дулом вверх. 

— Пора, — сказал он, обращаясь к жене.

— Дай мне минуту, чтобы с ним попрощаться, — в ее тихом голосе чувствовалась гнетущая тоска расставания. 

          Мурад вышел из комнаты и присоединился к двум своим товарищам. Вскоре, закрыв лицо ниже глаз черной вуалью, держа сына на руках, к ним вышла и сама Амина. 

          В этот самый момент по дому открыли огонь из крупнокалиберного пулемета, установленного на бэтээре. На улице кто-то стал кричать, и огонь прекратился. В это самое время Ибрагим подошел к окну и, прячась за стеной, крикнул, чтобы не стреляли, пока женщина с ребенком не выйдут.

— Не женщина с ребенком, а один ребенок, — сказала Амина, обращаясь к Ибрагиму. Тот на секунду посмотрел на нее удивленно, но потом сразу понял и сказал: «Не стреляйте, сейчас выйдет ребенок».

       Кричавшим на улице был начальник райотдела Сулим, лишь недавно прибывший на место. Ему уже доложили, что в доме находятся женщина с ребенком, и поэтому, когда начали стрелять, он велел прекратить огонь, пока мать с ребенком не покинут дом.

      Укрывшись за стеной у ворот, Сулим, отвечая Ибрагиму, спросил:

— Почему только ребенок?

— Потому что его мать пожелала остаться, — ответил Ибрагим. 

     После недолгой паузы, Сулим крикнул в ответ:

— Выпускайте тогда ребенка. 

      Когда Мурад, взяв из рук жены маленького Юсуфа, направился к выходу, ребенок начал тянуться к матери. Амина, не удержавшись, подбежала к сыну, взяла его обратно из рук мужа, крепко обняла и тихо заплакала. Потом, скрывая от сына слезы, поговорила с ним, успокоила, и передала обратно супругу. Мурад, держа его на руках, прошел в небольшой коридор с окном и опустил сына на пол возле дверей. Указав, куда ему надо идти, Мурад сказал: «Иди». Юсуф стоял, и отцу пришлось несколько раз повторить свою просьбу, прежде чем тот двинулся с места. 

      Оглядываясь назад, мальчик шел через двор к выходу робкими шажками. Проделав полпути к воротам, он обернулся и застыл на месте, приговаривая: «Мама». Амина, побоявшись, что не выдержит и бросится к сыну, рванула обратно в спальню, из которой только что вышла, и, прижимая лицо к подушке, зарыдала.  

 — Да заберите вы его оттуда, — раздраженно крикнул Саид.  — Неужели не понятно, что пока вы его не уберете, мы не будем стрелять.

         Сулим, услышав эти слова, передал автомат находящемуся рядом полицейскому, и, никому ничего не говоря, вошел во двор и подошел к ребенку. Мурад с товарищами наблюдали эту картину из окна. 

         Подойдя к Юсуфу, Сулим присел на корточки и протянул мальчику карамельку, которые  носил с собой с тех пор, как бросил курить. Юсуф взял конфетку, а потом, указывая на дом, сказал: «Там моя мама и папа».

— Да, — ответил Сулим, — я знаю.  — Он взял малыша на руки. — Они попозже придут, хорошо? – мальчик кивнул.

      Держа на руках ребенка, Сулим стоял и пристально смотрел  на слабо видимый силуэт Мурада, которой стоял у занавешенного полупрозрачной тканью окна. 

      Они давно знали друг друга, как знают друг друга два злейших врага. Сулим, отчаянно охотясь на Мурада, всегда питал к нему потаенное чувство уважения, как к наиболее достойному и благородному из своих противников. 

      Начальник полиции хотел было что-то сказать амиру джамаата, сына которого он сейчас держал на руках, но вдруг передумал и, развернувшись, спокойно направился к выходу.     Оказавшись за воротами, он передал мальчика одному полицейскому, приказав немедленно вывезти его за пределы селения.

       Когда ребенка увезли, Сулима спросили, можно ли начинать штурм,  на что он ответил:

— Подождем еще минут десять, пока ребенок не окажется достаточно далеко… Не хочу, чтобы у него в памяти остались стрельба и взрывы, от которых погибли его отец и мать. 

       Когда же время иссякло, он первым взял в руки оружие и открыл огонь по дому. 

       Начался штурм. 

       Амина закидывала наступающих гранатами и обстреливала из Калашникова. В оружии она разбиралась хорошо – брат научил. Мурад, Ибрагим и Саид, в отчаянном сопротивлении, действовали расчетливо и быстро, часто меняя позиции.  Бэтээр, протаранив ворота, въехал во двор и передком наехал на дом, разрушив стену прихожей. В этот самый момент Мурад, через стену, в которой образовалась брешь от снаряда «Мухи», высунул ручной гранатомет РПГ-7, и выстрелил в бок въехавшему бронетранспортеру. Технику после этого к дому больше не пускали. Но огонь стал более интенсивным. 

        И вот Мурад получил первое ранение: осколками снаряда были задеты его плечо и нога.  Саид и Ибрагим, которые в разных частях дома вели ожесточенный бой, подбежали и помогли Амине оттащить его назад. Амир сказал, что с ним все в порядке, и те двое вернулись на свои позиции.

        Пока Амина с помощью бинта перевязывала раны супруга, Мурад достал радиоприемник.

 

__________

 

      

       От отряда из шестидесяти человек, который он возглавил два года назад, в живых осталось только двадцать семь бойцов. Шестеро из них (несколько из которых были внедренными полицейскими) действовали на равнине: собирали нужную информацию, подвозили продукты питания, медикаменты и так далее.  Остальные же постоянно находились в горах, время от времени совершая вылазки в города и села, где ими атаковывались российские военные укрепления и колонны бронемашин.

      Мурад связался с оставленным им вместо себя в горах муджахидом, который в это время спал в маленькой палатке, разбитой на дне небольшой лощины, и сообщил о положении, в котором они оказались. 

     Разговаривая со своим командиром, Абудуллах вышел из палатки и стал взбираться наверх по пологому склону холма. Сон его быстро пропал: прохладный воздух и печальная весть мгновенно его отрезвили. К тому же, каждый раз, когда Мурад, нажимая на боковую кнопку «рации», выходил на связь, в эфире слышалась ожесточенная стрельба и взрывы, сквозь гущу которых звучал спокойный, но сбивающийся от полученных ранений голос его амира.

      Первым, что сделал сонный Абдуллах, услышав Мурада и стрельбу, был вопрос: «Где вы находитесь? Мы сейчас подойдем», — сказав это, он вскочил на ноги, чтобы разбудить остальных – все спали в боевой экипировке и с оружием под рукой. Но Мурад, хорошо его зная, тут же велел ему успокоиться и никому ничего пока не говорить. 

 — Не надо напрасно ребятами рисковать, — сказал он. —  К тому же, все скоро закончится… Мы тут не долго еще продержимся.  

— Почему раньше не сказал, Мурад? —  чувственно спросил Абдуллах, — почему не сказал раньше? 

— Все нормально, Абдуллах, все хорошо. Ничего нового с нами не случилось. Таков лучший итог пути, что мы для себя избрали. Мы к этому готовы.

— Тогда почему ты не позволяешь нам разделить с вами эту участь?  Для чего мы тогда вообще живем и сражаемся, если будем избегать риска и в таких делах?

— Споры сейчас излишни. Молитесь за нас, за то, чтобы мы здесь стали шахидами и мученичество наше было принято, — он помолчал, а потом, все еще тяжело вздыхая, сказал: — Абдуллах, я вышел на связь, чтобы сказать тебе, что отныне ты амир… Более мне нет нужды тебе что-либо говорить. Ты сам все прекрасно знаешь. Ин шаа Аллах, увидимся в раю.

        Тут Абдуллах и вышел из палатки и стал медленно подниматься по холму.

— Мы тут не задержимся, Мурад, — взволнованно проговорил он.

— Не забывай, не в смерти наша цель.

— Я знаю, Мурад, я знаю. 

— Ассаляму алейкум.

— Ваалейкум ассалям

       Мурад выключил радиоприемник.

       Достигнув самого верха, Абдуллах сел на землю, спиной прислонившись к стволу большого дерева. Далеко впереди он видел своего бойца, который стоял на дозоре, — тоже сидя за деревом, с автоматом в руках. Еще дальше виднелся кряж горных вершин и лес, сбрасывающий с себя желтую листву. За этими лесами и горами, так живописно теперь освещенными лунным светом, шел смертельный бой. Абдуллах смотрел в эту даль, хранившую мертвую тишину, представляя то, что там сейчас происходит, и как никогда в жизни жалел, что он теперь не там, вместе с ними.  

      Он только что, в последний раз, сквозь густой шум жестокого боя, слышал голос не просто уважаемого командира, но и любимого друга и верного товарища, с которым он делил тяжелые годы борьбы, и которого он уже больше никогда не увидит и не услышит. 

       Когда связь была прервана и вдруг образовалась мертвенная тишина ночи, давящее безмолвие до боли сжало его сердце. Он – опытный воин — заплакал, впервые ощутив себя беззащитным, брошенным на произвол судьбы ребенком. 

      Дом, методично расстреливаемый из гранатометов и крупнокалиберных пулеметов, мерно уменьшался в размерах. К этому времени все четверо, находящиеся внутри, уже были тяжело ранены. 

       Бой, начавшийся за несколько часов до восхода солнца, завершился, спустя шестнадцать часов, гибелью всех оборонявшихся. Тихая темная ночь вновь окутало село, только на сей раз тьму ночи тревожило зарево пожара разрушенного дома.  

                                                                                               

                                                                                                                 

 Девять лет спустя.



Глава 2




         Время от времени поглядывая на посадочный талон и поверх спинок кресел, Мансур неторопливо продвигался вперед по проходу воздушного судна, готовящегося отправиться рейсом Грозный-Москва, пока не нашел свое место, чуть дальше середины, у прохода.     Наконец все расселись по местам, пилот каким-то механическим голосом быстро произнес стандартную речь о погоде и времени пути, после чего умолк. 

      Самолет тронулся с места.  

       Пока лайнер катил к взлетной полосе, Мансур бездумно, через двух справа сидящих пожилых пассажирок, вглядывался в окошко, и мысль его, как и сама «железная птица», набирала свою высоту. 

      Прекрасный день, подумал он, через иллюминатор наблюдая за светлым солнечным днем. «Плюс двадцать восемь» — повторил он мысленно сообщение штурмана. 

       Рефлексирующий полуинтроверт, — именно так, однажды, он себя описал.  И действительно,  молчаливых раздумий в нем было больше звонких слов. Но преуспевшим гением в какой-либо области он не был, так как данная характерная особенность приличествует в основном только им, ибо мало к чему конкретному в нем длительно сохранялся интерес.  Его свободно несло течением жизни, и он просто пытался получше понять и разглядеть ту среду и те обстоятельства, внутри которых оказывался в ходе своей жизни. 

      Мансур давно отдался в руки той Случайности, неведомым законам которой был подчинен неровный ход его жизни. 

       Самолет вдруг вынырнул из-за облаков и, паря над белоснежно-матовой поверхностью паров, несся, словно корабль, по безмятежно белому морю. Судьба, думал он, вспомнив о последних событиях, от которых мысль его перешла к размышлениям о всей его двадцатишестилетней жизни, — разве ее может отрицать человек, переживший две войны? Ведь никогда еще госпожа Случайность так явственно и лихо не распоряжалась тем, кому и как жить, а кому и как умирать, – как во время и после войны. 

      На правой руке у него красовалось серебряное кольцо с черным сверкающим агатом. Он покручивал его на безымянном пальце: толкал кончиком большого пальца той же руки в полуоборот вниз, а затем, основной фалангой мизинца тут же подхватывая движение, довершал круг. Далее снова большим пальцем вниз, а мизинцем – вверх. Так, с помощью двух пальцев кольцо проделывало круг в триста шестьдесят градусов. Каждый такой круг создавал у него ощущение завершенности. Той завершенности, которой не хватало его мыслям и чувствам, чего он усиленно пытался добиться, неосознанно покручивая кольцо. 

           Он размышлял о непостижимой тайне предопределения, — с некоторого времени это был любимый предмет его рассуждений, — пытаясь найти ему описательный пример. Да, именно! —  Внезапно воскликнул он мысленно: судьба, это как расчетный удар мастера кием о биток, который направляет прицельный шар, посредством касаний и рикошетов, в нужное ему, мастеру, отверстие — лузу.  Таким же образом судьба направляет и определяет жизнь и ее итог каждого человека, — человека, который, по сути, является лишь бильярдным шаром, по которому Провидение бьет дуплетом. 

         Удовлетворившись таким сравнением, он прекратил размышления о таинственной сложности предначертанного. 

        Он огляделся по сторонам.  Две женщины рядом вполголоса что-то обсуждали; степенный седовласый мужчина сидел слева чуть поодаль, устремив куда-то задумчивый взгляд; по ту же сторону, параллельно с ним через проход, мальчишка лет десяти играл в игру на планшете. Позади мальчика молодая девушка, с закрытыми глазами, откинулась на спинку кресла и, судя по наушникам в ушах и безмятежному выражению лица, слушала какую-то лирическую мелодию.

       Бессознательно-механическая работа пальцев с кольцом прекратилась. Крепко сжав руку в кулак, он как-то машинально поднес ее к губам и поцеловал кольцо, после чего  расправил ладонь и положил руку на подлокотник. Затем он еще раз взглянул в окошко вдаль горизонта, и вдруг его охватило чувство легкой, уютной и слегка трепетной радости от сознания неизвестности будущего и неопределенного хаоса прошлого, в сочетании с относительным благополучием настоящего. 

         Его небольшой рассказ, отправленный на один литературный конкурс, был признан лучшим, и ему, в качестве приза, было прислано приглашение на бесплатное участие в десятидневных курсах литературного мастерства в Москве, куда он сейчас и летел. 

        За несколько дней перед этим Мансур, без особых раздумий, ушел с работы — он был корреспондентом грозненской газеты «Наши новости», где успел проработать лишь пару месяцев. 

        Когда он, в один из последних дней апреля, сказал главному редактору – молодой амбициозной женщине — о приглашении на курсы и о своем намерении их посетить, та выразила неудовольствие.

— Сейчас начнутся майские праздники, — сказала она, —  пройдут различные мероприятия, которые нужно будет освещать.  А у нас, как ты знаешь, при скромном штате из четырех корреспондентов, и так катастрофически не хватает материалов. Тем более, Мансур, ты сдаешь куда меньше статей, чем все остальные. Ты уж извини, но, за все время работы ты так ни разу и не выполнил план. 

     Далее она говорила, что ей очень жаль, что она не может его отпустить, что она очень рада его успеху и с удовольствием позволила бы ему съездить, если бы не…  

     Он уже перестал ее слушать, но молча просидел, позволив ей докончить свой монолог. 

     Через пятнадцать минут он спускался в лифте Дома печати – на восьмом этаже которого находилась их редакция – безработным. 

         Работа ему эта и так претила, и ему просто выдался хороший повод от нее избавиться. 

          Самолет приземлился в Шереметьево. На такси и метро он добрался до капсульного хостела на Тверской — в самый центр Москвы. 

       Несколько дней назад он через интернет забронировал здесь место. 

       Молодая смуглая девушка за стойкой регистратора быстро оформила его, передала ключи от шкафчика с номерком для личных вещей, а потом, сказав: «Пойдемте, я вам покажу», по коридору направилась к дверям. Они вошли в огромный зал с высоким потолком в два этажа, и столь же высокими, чуть ли не с пола до потолка, окнами в деревянной раме. Зал был декорирован с претензией на постмодернизм. Стены были украшены картинами в духе абстракционизма. Почти все пространство было занято в хаотичном порядке расставленными диванчиками и креслами, обитыми мягкими тканями пестрых цветов; посреди диванчиков стояли деревянные круглые столики. К стене справа был прибит большой плазменный телевизор, под которым находился широкий настенный стеллаж, на полках которого покоились художественные книги, DVD – приставка, диски с фильмами и всякие декоративные элементы: музыкальная ретро – аппаратура, бронзовые, деревянные и гипсовые статуэтки и фигурки разных форм и размеров.

       Все эти, казалось бы, в беспорядочном хаосе подобранные, развешенные и расставленные предметы мебели, искусства и декора, тем не менее, в общей своей совокупности, смотрелись гармонично, что Мансур тут же про себя и отметил, сравнив этот интерьер с нутром человека, в котором сосредоточено много разного, противоречивого и даже непонятно-уродливого, но который именно благодаря этому и выглядит интересным и завершенным.

— Это у нас гостиная, тут можно посидеть, пообщаться, телевизор посмотреть; также тут есть  вайфай, — сказала девушка.

      Затем они вошли в боковую дверь, и оказались в помещении не меньших размеров, чем зал, в два яруса уставленного капсульными кабинками для сна, с виду напоминающими большие белые квадратные гробы. Внутри одного капсула, из-за ограниченных размеров, можно было либо сидеть, либо лежать, вытянувшись строго в одном направлении. Заглянув в свою капсулу, Мансур обнаружил внутри чистые полотенца, бируши, разовые бумажные тапочки, небольшой тюбик зубной пасты и столь же миниатюрную зубную щетку.

         Разместив вещи в своей секции шкафа, он принял душ и вышел на улицу, чтобы перекусить в Макдоналдсе и погулять по Красной площади, а затем вернуться и лечь спать. 




Глава 3




На занятие утром следующего дня Мансур явился одним из первых – за полчаса до начала, — и потому имел возможность хорошенько изучить сначала зал (который, как и зал в его хостеле, был украшен какими-то сюрреалистическими экспонатами и картинами), а затем и самих участников, которые стали потихоньку прибывать. 

       К началу занятия практически вся группа сформировалась, и уже потом, когда лектор начал выступление, опоздавшие участники – куда уж без них, — крадучись, словно боясь нарушить покой лектора и слушателей и тем самым заслужить двойное осуждение – за непунктуальность и помехи, виновато пробирались к свободным местам. 

       Вопреки ожиданиям Мансура, тут собралась разношерстная публика. Контраст наблюдался не только во внешности, но и, как это вскоре (когда участники стали представляться) выяснилось, в видах занятий и интересов каждого. Среди них были: журналисты, бизнесмены, менеджеры, домохозяйки, музыканты, студенты, пенсионеры и даже один ученый — физик. И весь этот конгломерат различных возрастов и родов деятельности объединяло нечто одно  – желание научиться хорошо излагать свои мысли на письме.  

        Пока приглашенный лектор – некий известный в своих кругах сценарист, по работам которого было снято несколько успешных в прокате фильмов — начал вступительную речь, входная дверь отворилась и в зал вошла одна из опоздавших особ. Первое, на что Мансур обратил внимание, было безучастно-флегматичное выражение ее лица: ни виноватой улыбки, ни намека на робость в движениях, а, напротив, какая-то истома, не без усилий маскируемая личиной сдержанного спокойствия. Это выражение отрешенности – в эту самую минуту —  придавало особый шарм ее привлекательной внешности. Одета она была так, словно шла на вечеринку (или, вернее, с вечеринки) и случайно забрела сюда: красная помада на изящных линиях губ, длинные темно-русые волосы, зачесанные в одну сторону и свисающие по правому плечу, туфли на высоком каблуке, тесно облегающие темно-синие джинсы и черная атласная кофта с прорезами по бокам; через руку, в которой она держала сумочку,  у нее было перекинуто темно- синее пальто,  — вот в этом соблазнительном, и даже чуть вызывающем виде, чуждом, казалось бы, самой  литературе, о которой тут говорили, она вошла в зал. Оглядевшись в поисках свободного места, она тут же двинулась к Мансуру, на него, однако, не глядя. 

         Стулья в зале были расставлены как в большом Боинге: в три ряда разной ширины. Между рядами шли проходы. Место возле стены рядом с Мансуром было свободным, к нему вошедшая и направилась. 

Даже не спрашивая, не занято ли место и не поздоровавшись, она спокойно прошла мимо него и опустилась на стульчик рядом. 

      А лектор тем временем заканчивал вступительную речь:

— …  И поэтому, — сказал он, — как писать хорошие тексты — я не знаю, следовательно, научить вас этому я тоже не смогу. Но я могу вам рассказать, как это делаю я сам…

      И он полтора часа увлекательно повествовал о тех тонких приемах, незначительных, на первый взгляд, но для его писательской деятельности весьма важных привычках, о своем дневном графике и многом другом, что в писательском деле может пригодиться только человеку с врожденным талантом. 

Выступление, наконец, завершилось, раздались аплодисменты. Следующие десять минут заняли вопросы, потом снова, на сей раз уже последние, прощально-благодарные аплодисменты. 

         Объявили пятнадцатиминутный перерыв. 

         Многие потянулись к фуршетному столику в конце зала, на котором были расставлены кофеварка, электрочайник, чайные пакетики, разовая посуда, пирог со шпинатной начинкой и всякие сладости. Но Мансур и ее привлекательная соседка с флегматичным выражением лица продолжали сидеть, так как одна энергичная и весьма словоохотливая дама средних лет – как вскоре выяснилось, московская журналистка одного печатного издания, —  расположившаяся спереди от них, сразу же, после заключительных аплодисментов, повернулась к ним (ее собственный сосед, к ее сожалению, уже успел вскочить) и быстро заговорила: 

— Очень интересная лекция, не правда ли? – И, прежде чем ей успели что-либо ответить, она продолжила: — Но, знаете, я думаю, что каждый талантливый человек имеет свою, отличную от другого, методику работы. То есть был бы талант и желание работать, — улыбнулась она, —  способ как бы сам найдется. Кстати, меня зовут Лера, а вас? – задавая этот вопрос, она несколько раз быстро перевела взгляд с одного на другого, тем самым давая понять, что вопрос обращен к ним обоим.

— Мансур, – ответил он, приветливо улыбнувшись.

— А я Виктория… Ну, можно просто Вика, — девушка тоже изобразила нечто вроде милой улыбки, и тут Мансур понял, что отрешенно-томным ее лицо было вовсе не от надменности и самомнения. 

— Очень приятно. Вы здесь впервые? Просто, я посещаю эти курсы уже три года кряду, а вас вижу в первый раз. Тут очень много знакомых лиц. Придя сюда однажды, трудно воздержаться от соблазна не оказаться здесь вновь.  А вы откуда?

            И каждый из них вкратце, насколько это возможно в течение пятнадцати минут перерыва, рассказал о себе, в результате чего все трое перезнакомились друг с другом. 

Участие на этих курсах было платным, и новоявленные знакомые Мансура были приятно удивлены, узнав, каким образом он сюда попал. 

        В ходе непродолжительной беседы они тут же, с помощью своих смартфонов, нашли друг друга в Фейсбуке и, как бы подкрепляя реальное знакомство, стали виртуальными друзьями. 

Туман неизвестности, которым была окутана соседка Мансура, благодаря этой короткой беседе, слегка рассеялся. 

         Виктория приехала из Краснодара. Она оканчивает магистратуру по зарубежной литературе. Увлекается сценарным искусством, и даже успела окончить заокеанские курсы сценарного мастерства в Лос-Анджелесе.  У нее, несмотря на проступающую в глазах усталость (позже она признается ему, что причиной этой усталости была минувшая ночь, проведенная в клубе, где она танцевала с подругами чуть ли не до самого рассвета), была столь необычно приятная и естественная – без жеманства и кокетства — манера говорить, с легким  заглатыванием окончаний слов, а голос – сладко – мягким, что, слушая ее, у Мансура невольно создавалось впечатление, будто во рту у нее таял неиссякаемый кусочек шоколада. 

        Перерыв закончился, и ведущая объявила о новом лекторе. Им оказался молодой писатель робкого вида и неуклюжих повадок, который, еще не начав говорить, обнаружил отсутствие в себе опыта выступать перед публикой. 

Несколько минут он возился с микрофоном, решая сложную для себя задачу — как с ним быть: держать его в руке или установить на столе. Некоторое время он пытался его прислонить к чашке с кофе, но безуспешно; потом ему для этой цели принесли пустой пластмассовый стаканчик и стопку книг – но все не то.  Под конец он все же решил держать микрофон у себя в руке, по ходу выступления то слишком его приближая ко рту, то отодвигая сверх меры. Было видно, что экспромтная речь – не его конек, как, впрочем, и импровизация. Вместо заготовленного текста он положил перед собой на стол маленький клочок бумажки, на которой, судя по всему, были тезисы, названия или ключевые слова его лекции. Но этого явно было недостаточно: говорил он нудно и с большими паузами, выдерживаемыми не столько для того, чтобы сказать как можно лучше, сколько для того, чтобы вообще найти, что сказать.  

        Возможно, уединенно сидя у себя в комнате где-то перед зеркалом, когда он репетировал это выступление, речь его была пылкой, красноречивой и свободной, что он, может быть, даже сам собою восхищался; и книга его, надо полагать (Мансур ее не читал), тоже была хороша, а язык – оригинален и богат. Но другое дело тут, когда десятки людей, немало, кстати, заплативших, смотрят на тебя в ожидании изысканной речи, которая должна стать кладезем бесценных советов мастера.  Эти люди своим вниманием расстраивали ход всей его, должно быть, оригинальной мысли, звучащей сейчас так убого и неинтересно.

       Мансур оглянулся вокруг и уловил почти у каждого скучающий взгляд, с трудом сосредоточенный на лекторе. Они за это заплатили, подумал он, и теперь насилуют свою волю. К Виктории он не поворачивался, полагая, что такой жест был бы слишком бестактным с его стороны. Будь за ней еще люди или предметы, он, словно случайно, мог бы задеть ее взглядом таким образом, который как бы говорил: я смотрю не на вас, а вон туда, а вы лишь оказались на пути моего взгляда. Но, к его несчастью, сразу за ней возвышалась глухая стена. 

       И только тогда, когда она аккуратно вынула из своей сумочки телефон и стала листать ленту в Фейсбуке, — он это заметил краешком глаза, поскольку айфон ее был низко опущен, — он понял, что она свою волю мучить не желает. 

И тогда он вынул из кармана свой андроид, также низко опустил его на колени, спрятав за спиной у впереди сидящего – чтобы не показаться неуважительным к выступающему, — и написал ей в Фейсбуке: 

— Решили телефоном отвлечься от тяжести навалившегося сна?

— Да, — последовал ответ в мессенджере. — Сижу и думаю, кто же из нас раньше заснет: я или он.

— Вам обоим нужен крепкий кофе.

— Перед выходом выпила три чашки, — написала она. – Что-то не помогает. 

— Надо абстрагироваться. Судя по вашей ленте, вам нравятся экспозиции, которые здесь выставлены и вывешены, я прав?  Лично меня все это вводит в легкое недоумение, – написал он, и, как заинтересованный слушатель, посмотрел на незадачливого лектора, держа телефон с включенным экраном вверх, чтобы не пропустить сообщение от нее. Смартфоны у обоих стояли на беззвучном режиме. 

       Она начала печатать:

— Не все, но парочка есть неплохих. Вон, к примеру, те маски слева от вас – очень интересны. Латиноамериканское наследие доколумбовой Америки. Вас это не забавляет?

        Мансур посмотрел налево, где на стене висело несколько картин с изображениями причудливых масок.

— Ацтекская, — сказал он, — кажется, культура. Или это майя? До чего же они нелепы.  

     В ответ Вика улыбнулась и написала: 

— Это Мезоамерика. Да, культура майя. Маски у них являлись неотъемлемой частью религиозных ритуалов. Также они использовались на войнах, для устрашения врагов. 

 — При виде таких гротескных морд, — заметил Мансур, — враг скорее обхохочется, нежели испугается.

      Вот так, осторожно и к месту, не желая особо мешать друг другу, ловя моменты нудные и затянутые в лекциях, они обменивались своими соображениями по самым разным предметам. 

       Вика ушла за полчаса до окончания последнего выступления, сказав, что у нее дела.  

        Когда занятия закончились, Мансур вернулся в хостел.

        Время уже близилось к вечеру, и он был не прочь перекусить. У выхода из зала стоял автомат со сладостями, газировками и едой быстрого приготовления. Взяв быстрорастворимый вермишель и залив его кипятком из куллера, что стоял тут же, он прошел в зал и сел за одним из столиков. 

       В зале находились и другие постояльцы. Один иностранец, поляк, увлеченно всматривался в монитор своего ноутбука, изредка покручивая указательным пальцем ролик на мышке.  На небольшом диванчике перед столом сидела молодая пара – русская девушка и датчанин. Непринужденно-веселый их разговор имел кокетливо–педагогический характер: девушка, с сияющей улыбкой и увлеченным взором, обучала молодого человека русскому языку, то и дело поправляя неправильно произносимые им слова. Видимо, молодой человек желал выучить русский язык, так как был крайне заинтересован в этих поправках. Уединенно, листая глянцевый журнал со стола, сидела еще одна девушка азиатской внешности со славянским именем Юля, без акцента говорившая по-русски. Юля была кореянкой из Владивостока, с корейской культурой которую связывали разве что гены и внешность. Она приехала в Москву на парикмахерские курсы. 

        Всю эту беглую информацию о присутствующих здесь людях Мансур узнал от девушки, которая внезапно появилась откуда-то сзади и, как-то небрежно проронив «Можно?», буквально свалилась на противоположный стул. Мансур удивленно посмотрел на ее. Перед ним сидела весьма занятная особа в серых спортивных брюках и белой футболке, темно–русые волосы ее были собраны сзади в хвостик.  Но первым предметом ее «наряда», на который он обратил особое внимание, был белый бинт, которым был обмотан ее нос.  Глаза у нее были живые, подвижные, а все лицо, благодаря этим шныряющим глазкам и большому мотку бинта на носу, имело какое-то комически-нелепое выражение. 

       Если бы не его прирожденный такт, то он, глядя на нее, точно бы рассмеялся. «М-да, — подумал он, разглядывая ее, — еще один живой постмодернистский экспонат». Но вслух, после секундного замешательства, слегка улыбнувшись, лишь сказал:

— Вы уже сели.

         Но девушка его словно и не слышала.

—Бли-и-н, — протянула она как-то горестно, — еще несколько дней носить вот это, –  она указала на бинт у себя на носу. — Вот я дура! Лучше бы оставила, как есть. Ведь он у меня был не так уж и плох. А теперь что, — она метнула возмущенный взгляд куда-то в сторону, и сказала: —  Не нос, а хрен поймешь что. – Потом, резко повернувшись к Мансуру, живо заговорила: —  Прикинь, я приехала сюда уже во второй раз. Думала, что в Москве сделают лучше… Ага, щас! Идиоты, а не врачи…

     Мансур доедал свои макароны и слушал ее со слегка проступившей на губах улыбкой. Его забавляло в людях все непринужденное и легкое, что выходило за рамки обыденного, но не входило в пределы открытой наглости и хамства. В современном мире, где царствуют две крайности —  ханжество и снобизм, такое поведение ему виделось почти идеальным. И только присутствие наивной глупости, — думал он позже, вспоминая этот момент, — при отсутствии всякого такта, сбивает цену подобным этой девушке натурам. 

       Сейчас же он смотрел на чудную особу перед собой не без сочувственного интереса.

— А знаете, — продолжала та в свою очередь, внезапно перейдя на «вы», — ведь раньше я была вполне красивой… Вот, смотрите… щас… — она стала тыкать и скользить кончиком указательного пальца по дисплею телефона. — Смотрите, это я, — она протянула ему смартфон, который Мансур тут же у нее взял. – Листайте вон туда, направо…  Да… Ну как, нравится?

       На снимках она позировала в разных нарядах и местах, с различными прическами и минами на лице. На всех фотографиях, для лучшего эффекта, были использованы фильтры. 

— Да, и в самом деле, вы выглядите очень даже ничего, — сказал Мансур, в контрасте с ее теперешним видом и вправду полагавший, что на снимках – на которых она, разумеется, была без бинта на носу — она вышла гораздо лучше. 

— И ведь не было никакой необходимости трогать нос, верно? – спросила она жалостно, беря обратно свой телефон, протянутый ей Мансуром.

—Нет, совершенно не было. 

— Вот и я так думаю, — она с грустью посмотрела на свой снимок в телефоне. В этот момент Мансуру стало ее как-то особенно жалко. 

— Как тебя зовут-то? – спросил он, желая отвлечь свою собеседницу от тяжести сожаления за опрометчиво принятое когда-то решение.

— Катя…Ой, видишь вон того? –  Она указала на одного высокого блондина в белой майке, который только что прошел мимо них. При этом она внезапно просияла и загорелась так, что мины сожаления и след простыл. — Он на меня постоянно так смотрит прям .., — глаза ее самодовольно заискрились. — Я ему нравлюсь, что ли? Нет, — сказала она резко, предугадывая возможную мысль у своего собеседника, — это, — она указала на свой забинтованный нос, —  у меня только со вчерашнего дня. А я тут уже почти неделя как… Блин, семь дней здесь торчу. Но, слава Богу, завтра еду домой. 

— Должно быть, ты здесь уже всех знаешь? – спросил он, чтобы как-то поддержать разговор. К тому же, он был рад такому отвлечению.

— Ну, может и не всех. Ты же не думаешь, что я прям вот так вот подсаживаюсь ко всем, как к тебе, и начинаю болтать бог весть что. Вообще-то, я девушка скромная и стеснительная. Просто, иногда на меня находят минуты бесстыдства и какого-то пофигизма. А так, да, я здесь многих знаю. Вон тот парень, к примеру, — она указала на иностранца, который сидел с девушкой и шлифовал свой русский. – Это датчанин, Макс, пишет какую-то научную работу про Россию у себя на родине. Он тут уже месяц как живет. А девушка рядом с ним — ее тоже, как и меня, Катя зовут, — иногда по вечерам помогает ему в изучении русского. Правда, я не знаю, чем она сама занимается… Хм, странно, что я этого не знаю. А там который сидит, это поляк…

       И она таким образом рассказала обо всех сидящих в зале людях. А потом, порасспросив Мансура о нем самом, узнав, как и зачем он оказался в Москве и кто он вообще,  внезапно встала и, сказав, что ей пора идти, исчезла. Мансур, загруженный ненужной ему информацией, сообщенной, однако, в непринужденно – забавной форме, посидел еще некоторое время, а потом ушел в свою капсулу и лег спать. 




__________

                                                                             

 

       

На другой день все повторилось заново. Мансур и Вика, как и в прежний раз, заняли свои места рядом друг с другом и точно так же, но уже не так активно, как днем раньше, обменивались в ходе лекций и семинаров отвлеченными мыслями и соображениями. В перерывах они тоже успевали сказать друг другу пару слов, но тут уже собеседники менялись довольно часто.  Лера, та самая московская журналистка, невольно, но усиленно и непринужденно, продолжала весьма эффективно исполнять в группе роль соединяющего звена.  Каждый раз, когда кто-либо из участников, в ходе лекции или семинара, делал ценное замечание или выказывал умную мысль, она считала своим долгом, на перерыве, подойти к автору оригинальный мысли и выразить ему комплимент, после чего задавала несколько интересующих ее вопросов на данную тему и, получив ответ, подходила к следующему. Она стремилась выжать максимум пользы из всего этого интеллектуального – или, по крайней мере, притязающего на интеллектуальность — сборища, явившегося сюда с разных уголков страны и даже зарубежья, и часто знакомила одних с другими.

Мансур впервые попал в подобную атмосферу, где собрались люди, имеющие примерно такое же, как у него самого, мировосприятие и литературный склад ума.  Нутро у сидящих здесь было скомпоновано иначе, чем у прохожих за окном. Но он все же понимал, что он и в этой среде «другой». Общего же у него с этими людьми было лишь одно – более тонкое, как у всех пишущих и мыслящих индивидов, восприятие людей и ситуаций. 

Мансур не имел тщеславных надежд и мечтаний, связанных с успехом творческой деятельности. Он вообще считал свое здесь нахождение нелепой, хоть и весьма интересной, случайностью.

         Так дни и проходили один за другим. К утру он отправлялся на занятия, к вечеру возвращался. В хостеле картина тоже особо не менялась. Поляк, как всегда, сидел за ноутбуком, Макс и Катя совершенствовали русскую речь первого, у Юли, будущего парикмахера, завязалось знакомство с агентом газовой компании одной из стран бывшего Союза, и они вдвоем сиживали по вечерам на мягком диванчике в зале. 

        Ту забавную Катю с бинтами на носу он, после той первой встречи, больше так и не увидел.  

       Мансур готовился к семинарам, читал книги с полки, изредка смотрел телевизор. Также, по вечерам и в свободные часы он отправлялся гулять по Москве. 

       


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)

Загрузка…