Нина Ягольницер

Страна: Израиль

Я увлеченный и преданный рассказчик. Я рассказываю истории с тех тор, как умею говорить, и пишу их с тех пор, как умею писать. Долгое время это было лишь постоянным хобби, но в последние восемь лет я пишу для широкой аудитории и стремлюсь к мастерству.
Моя любимый угол в шкафу истории – Италия 16-го века, мои герои – обычно люди простого сословия, их победы и горести, их войны и любови, их демоны и их выбор.
На сегодняшний день я автор одного романа и ряда разножанровых рассказов.


Country: Israel

I am an excited and dedicated storyteller. I have been telling stories since I can speak, and have been writing them since I can write. For a long time it was just a constant hobby, but for the last eight years I have been writing for a wide audience and aiming to best narrating skills.
My favorite “corner in the closet of history” is Italy of16th century, my heroes are usually people of the common class, their victories and sorrows, their wars and loves, their demons and their choices.
Today I am the author of one novel and a number of stories in different genres.


Отрывок из исторического детектива с элементами фантастики “Фельдмаршал в бубенцах”

Джузеппе не помнил своей фамилии. В памяти сохрани­лось лишь окончание «джи», затерянное среди множества та­ких же случайных обрывков, из которых сотканы человеческие воспоминания о детстве. Там, среди вороха клочков и нитей, была задумчивая черноглазая женщина в вышитой котте, за­бавная лодка с высоким носом и кто-то широкоплечий и силь­ный, кто любил петь и иногда пах вином.

Все эти яркие цветные кусочки беспорядочной вереницей тянулись до одного дня, после которого Пеппо помнил свою жизнь отчетливо и подробно. В тот день он утратил две ценно­сти разом – семью и зрение. Последними воспоминаниями той прежней эпохи было нарядное зарево, стоящее над крышей бревенчатого домика, плеск больно-оранжевых лоскутов в ок­нах, чьи-то крики и сухой треск. Высокая фигура в черном, на­распев читающая невнятные слова. Потом отчаянный бег куда-то в рокот и шелест, хриплое дыхание, крепкий запах палой листвы. И весь этот сумбур оканчивался ударом по затылку, по­сле которого настала ночь, уже не сменившаяся рассветом.

И тот же страшный день, отнявший у шестилетнего Пеппо прежнюю жизнь, подарил ему Алессу. Она никогда не рассказы­вала ему, кто и почему сделал его сиротой. Вероятно, она этого вовсе не знала.

О себе самой Алесса рассказывала мало, поскольку женщи­ной была простой и жизнь вела самую непримечательную. Она выросла в монастырском приюте, совсем юной овдовела, так и не успев завести детей. А потому, подобрав в лесу близ сель­ского тракта ребенка с разбитой головой, она приняла свою на­ходку как дар Божий и никогда ни словом не упоминала, что Пеппо ей не родной сын.

Алесса одиноко жила на окраине Па­дуи, была недурной белошвейкой, заказов ей хватало вдоволь, и приемыш ни в чем не нуждался. Поначалу Алесса надеялась вернуть малышу зрение, обращалась к врачам и сельским зна­харям, но и те, и другие качали головами. И тогда, смирившись с бессилием вылечить Пеппо, женщина решила, что научит его жить незрячим.

С ребенком было трудно. Медленно оправляясь от раны на затылке, он целыми часами безутешно плакал, до крови раз­дирал веки, пытаясь вырваться из глухого мрака своей слепоты, вскрикивал сквозь слезы, вздрагивал от каждого прикосновения и отчаянно, горестно звал мать. Но Алесса не знала устали. Не умея даже читать, она обладала невероятной чуткостью и острым умом. Нерастраченная же за годы одиночества лю­бовь, перестоявшая и вызревшая, как крепкое осеннее вино, благодарно устремилась в обретенное русло.

Алесса начинала с малого. Она не выпускала малыша из объятий, беспрерывно говорила с ним о чем попало, проры­вая голосом стену его одиночества во тьме. Десятки раз повто­ряла, что никогда его не бросит, и снова обнимала, напевая все известные ей песни вперемешку, пока Пеппо не засыпал тре­вожным и тяжелым сном.

Он заново учился ходить, подолгу не решаясь сделать следу­ющий шаг, до хруста сжимая руку Алессы, пояс или край фарту­ка. Он часто падал, неловко взмахивая в воздухе руками, будто под ним вдруг разверзалась пропасть.

Алесса опасалась, что мальчик забудет, как выглядит мир. Пространно и многословно описывала ему все, что происходи­ло вокруг, не скупясь на сравнения и детали. Водила его ладо­нями по земле, шершавым доскам забора и мягким перьям кур, давала в руки десятки вещей, прося угадать, что это, и на­граждая за успехи поцелуями.

И Пеппо начал различать… Сна­чала миски и горшки, потом пуговицы и монеты, потом иглы и булавки, а потом толщину ниток в вышивке и пшеничные зерна среди просяных. Он начал по запаху отличать речную воду от озерной, а золу костра от золы камина. Находить кро­хотные трещины в гладких крышках ларей и шкатулок. По вку­су определять сорта муки и яблок. Считать деньги, по весу, раз­меру и толщине различая их достоинство.

Алесса выселила кота в амбар и заставила сына ловить в до­ме мышей, отыскивая их убежища по едва слышному шороху. Она неожиданно бросала в него мелкие предметы – мотки пря­жи, орехи, ложки, луковицы – требуя, чтоб Пеппо ловил их на лету. Ребенок плакал и бунтовал, обиженно садился в угол и всхлипывал, что он не может, не умеет… не видит. А Алесса об­нимала его, утирала слезы и через минуту снова вскрикивала: «лови!». И он пытался ловить. И вещи били по плечам и подбо­родку, градом сыпались на пол, пока однажды мальчик не под­метил почти неуловимый свист летящей катушки. С того дня он понял, что у любого движения есть свой звук, и через полгода мог подряд поймать три глиняные кружки, ни одну не обронив.

Алесса запретила сыну считать себя увечным, восторгаясь его успехами и напоминая ему, что ни один из зрячих не сумеет по запаху ветра определить, что в двух днях пути от города где-то тлеет торф. Он осторожно открывал калитку, а Алесса строго кричала вслед, чтоб он не смел задирать на улице мальчишек, а не то она ему задаст. И Пеппо верил, что он и правда, озорник, способный затеять потасовку с соседской детворой.

Усилия белошвейки не прошли даром. К десяти годам для Пеппо остались позади и разбитые колени, и ссаженные локти. Он утратил робость, умел седлать лошадь или колоть дрова не хуже сверстников и различал даже пятна на ткани, никогда не путая лампадное масло с кухонным, а куриную кровь со сви­ной. Он отточил память на шаги, голоса и другие признаки, по которым узнавал человека, которого встречал хотя бы раз. Его невозможно было обмануть на рынке, поскольку в запахах рыбы, мяса и овощей он разбирался почище бывалой дворовой собаки.

Помимо же уроков Алессы Пеппо непрестанно получал и другие. Несколько раз крепко избитый сверстниками, он уяс­нил: слабого всегда травят. Надо прослыть сильным – и от него отстанут. Приняв решение, Пеппо начал затевать свирепые дра­ки с каждым, кто хотя бы усмехался в его сторону, обостренным чутьем выискивая болезненные точки, а по воздушным потокам пытаясь предугадать направление удара противника. Это стоило ему много раз разбитого лица и однажды сломанной руки, но вскоре слепой мальчишка заработал твердую репутацию непредсказуемого сорвиголовы, и нападки на него прекрати­лись. Он чуял чужой страх, ложь или ненависть по какому-то ему одному ведомому душку. Он стал насмешлив и бесстрашен, веря в свое непогрешимое оружие – могучее чутье.

Главной ценностью в жизни Пеппо оставалась Алесса, кото­рую он давно называл матерью. Она походила на войлочный плащ. Простая и надежная, слегка жесткая, слегка колючая, но неизменно готовая укрыть от ветра и сохранить доверенное ей хрупкое тепло. Она всегда поддерживала сына, но никогда ни от кого не защищала. И Пеппо знал – так нужно, потому что он должен защищать себя сам. Он доверял ей во всем, никогда не сомневаясь ни в правоте Алессы, ни в ее любви. И именно к ней он пришел с тяготившим его вопросом – отчего никто из детей никогда не завязывал с ним дружбы, а многие взрос­лые избегают их дома. На что Алесса невозмутимо ответила:

– Потому что ты не соблюдаешь правил. Тебе положено быть калекой и вызывать жалость. Тогда тебя бы привечали, а мной восхищались. Людям нравятся ничтожные и убогие, это помогает им чувствовать себя сильнее и значительней, не при­лагая никаких усилий. Пеппо усмехнулся и с тех пор не искал ничьей дружбы. И он все равно был счастлив, любимый приемной матерью и еще слишком юный, чтоб задумываться о своем туманном будущем. Ему было уютно в его тесном теплом мире, слепота стала при­вычной и похожей на темную, но родную каморку. И он почти не замечал, как все больше становится чужим большому миру, простиравшемуся за ее пределами.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (121 оценок, среднее: 4,87 из 5)

Загрузка...