Мерлин Маркелл

Страна: Россия

Писатель-прозаик, переводчик, критик. Автор шести романов, первый из которых написан в 2008 году.


Country: Russia

Merlin Markell is a translator, a literary critic, and the author of six novels, the first of which was written in 2008.


Отрывок из сборника стихотворений “История болезни”

Время не лечит

Эх время-старик, про тебя говорят,

Будто б лучший целитель на свете,

Что к тебе пациентами строятся в ряд

И Джорджины, и Гансы, и Пети,

Отчего же, скажи, потроха все горят

От пилюль, что ты пишешь в рецепте?

 

 

Старый год

Едет Год-белбород в вагоне метро,

Усталый, постылый, остылый.

Косой весь, от трезвости пьян.

Спину — бугром,

За плечами — баян,

Шея костлявая — в мыле.

Усталый, ещё б.

Полсотни недель

Отработал взахлёб,

И каждый день будний,

То ненастный, то нудный —

Плохая кудель,

Раскосматая вата,

Не спрясть и не сшить:

Будет в пряже

Многовато

Несбывшейся блажи

И ни капли души.

Отчего же постыл…

Цифры, которым назначили

Смысл

Переиначенный — тошно.

Кто-то искал мне-всё-можно,

Кто-то нашёл знак безбрачия,

Кто-то цепь на позорном столбе…

И каждый надел

Сапоги по себе,

Но не каждый остался у дел.

Едет Год на погост,

Остылый — как труп,

Да по плану, не вдруг,

Знает, что завтра умрёт.

А народ —

«Прощай, милый гость»,

Шампанским

Отпразднует смерть.

Незачем землю пухом желать,

У него есть сугроб,

Мягкий, что бабкин десерт.

Пускай по-мещански,

Но самим б такой гроб,

Из плюша полать,

Конечно, как время придёт…

Прощай, старый Год.



Дурные вести

Дурные вести

стучатся в окно,

не счесть их, не счесть их…

Найдут адресата

в кафе и кино,

в цеху и конторе,

в дыре под забором,

и как стекловата,

облепят всё тело,

облепят глазницы —

им больше не видеть

ничего, —

кроме белого,

белого горя,

моря

вестей, забившего трубы

останками трупа

гнилого

и провод сорвавших

между столбами.

Вобравшие

тлен, сметают полами

паутину и пыль

с моего окна —

такая с них польза,

а боль не сильна,

в какую бы позу

я не вставал.

Тринадцатый вал

давно прокатился

по членам моим,

ещё в детстве, детстве,

теперь нам нестрашно,

теперь мы молчим

напыщенно, важно,

и даже не знаем,

когда «я»

превратилось в «мы».

Лишняя маета,

пустые сны

вся эта разгадка

гадкая, гадкая,

как вести с другой стороны.

***

Кто-то умер, — щебечет одна,

шепчет вторая: луна полна,

третья вещает: нас не поймут,

бормочет четвёрка: время уснуть

настало, настало, настало,

пятая молвит: пожил ещё мало.

***

О стекло разбивают грудь

как птицы, посмертно воркуя,

и кровью чертя мысли свои;

мне же теперь не уснуть, не уснуть,

до утра толкуя

послания их.

Шестая писала,

что я — пустота,

седьмая ворчала:

злая судьба;

в посланье восьмой

расшифрован был стон,

девяткиный вой

был тоже о том,

что мир

нас не сможет любить,

а мы ему это

не сможем простить.

Скверный эфир!

Наложить бы вето

ему на волны,

лишних смыслов полные,

да не знаю, как

выключить чёртово

радио так

(кнопки — стёртые),

чтобы не выключить себя.

Вести дурные клубят, клубят

чёрным в моей голове,

настойчивы, будто сектанты,

сверхновый завет

с пафосом, будто брильянты

суют мне под двери

и благодарности ждут.

Выбираю «не верить»,

завет растекается,

чистая ртуть-

-металлоскиталица,

и оседает бронхитом

в правом обжитом

бактерией

лёгком и, укореняясь,

пускает споры.

Не существует прибора,

что их извлечёт,

не повредив мою самость

даже на самую малость.

Мне ж остаётся учёт

бесстрастный вести,

и иногда, от скуки,

плести

заунывно о муках

очередную балладу,

кою никому и не надо.



Картины на песке

Буддийский монах

Рисует узор

На песке у самого моря.

Волна набегает лениво,

Стирая плоды

Вдумчивого труда,

А монах, улыбаясь,

Шлёт морю-прожоре

С любовью

Свою безмятежность.

Я же познал 

Ещё больший дзен

И с покерфейсом рисую 

Краем совка

Джоконду

В кошачьем лотке.

Кукла

Я не люблю мусор,

Не люблю старый хлам,

Памятные вещицы,

Чей талант — собирать пыль.

Я не люблю обувь,

Повод надеть которую

Случится

Через двадцать лет.

Я к ностальгии не склонен

И не любитель богатых

Историей разных вещиц

По мне — так им место

В музее.

Я не люблю бардак,

Карандаши не в пенале,

Носки с неучтенной парой

Я тоже терпеть не могу.

А Эверест на стуле,

Выросший из случайно

Забытых на нём трусов,

Приводит меня

В лёгкий ступор.

Но больше всего

Не люблю я

Вещи, что вон из строя:

Чашку с отбитой ручкой,

Клавиатуру без «ё»,

Чуть-чуть барахлящий наушник

(Звучит, если пальцем держать).

В век потребленья дешёвый

Проще их вынести в мусор,

Проще для нервов и глаза,

Чтобы его не заставить

Смотреть на мотки

Изоленты —

Вкруг провода старых «самсунгов» —

И клееподтёка под чай.

***

Но!

У меня есть разбитая кукла. Ломана, бита годами,

Обшарпана, и не слегка.

Внутри у неё грязной ваты

Давно закаталися комья,

Ну а живот перештопан

Чёрным стежком –

Франкенштейн.

У неё в голове пустовато,

На голове лысовато,

И то, что с волосьев осталось,

Волосьем и не назвать.

У меня есть разбитая кукла.

Я клею её три десятка

Месяцев, может и лет.

Ломана, будто специально,

Счинить её так и не смог.

В век потребленья дешёвый

От неё я избавиться рад бы.

Разбить наконец её ноги,

В урну швырнуть её корпус,

Голову смять каблуком.

На её место пришла бы

Новая, свежая кукла.

С красивой приятной улыбкой

И без поломок совсем.

Но ей здесь не будет места –

Место занято старой,

Склееной криво и сшитой

Психологом и терапевтом

(Последних аж трое старалось),

Одним психиатром и даже

Ведьмой с шаманским ножом.

Ну и конечно,

Я тоже,

С иглой-изолентой корпею

Над вечно крошащейся глиной…

Сломать бы её.

Я мечтаю.

Я не люблю непрактичность,

А это — её архетип.

***

Но меня просили

Не трогать куклу

И ей не вредить,

Потому что у куклы…

Досада! — у куклы моё лицо.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (3 оценок, среднее: 4,00 из 5)

Загрузка...