Меруерт Алонсо

Отрывок из рассказа “Слепой дождь”

Ляля, кряхтя и тужась, в одиночку сдвинула дубовый стол в угол комнаты, частично загнав его под козырек подоконника. Ваня с интересом наблюдал за странной игрой вспотевшей матери. В этом было что-то смутно знакомое, виденное раньше, но детский ум еще не мог увязать в единую картину муравья, увиденного на улице, с матерью, которая зачем-то толкала ношу семикратно тяжелее себя.

Насмотревшись на мать, мальчик тяжело встал и неуклюже дошел до середины комнаты, где до этого находился стол, и начал оглядываться в освободившемся пространстве, думая, чем бы его поскорее занять. Комната враз сделалась просторней и даже светлее. Будто дубовый кусок польского производства все это время вбирал в себя пространство, августовскую яркость и живой солнечный свет длинного ташкентского дня.

Мать, глядя на шатающегося, улыбнулась и представила, что через много лет на вопрос: «А когда ваш Ваня впервые пошел?», не задумываясь, ответит, что до года. Это случилось вчера, когда вымотанная Ляля, не в силах поднять свое тело, лежала расхристанной кучей, в то время как сын усердно топтал ее брюшную полость, скаля наполовину заполненный жемчугом молочных зубов красный влажный рот. Не удержавшись на покатом животе, обтянутом синтетическим халатом, мальчик с хохотом скатился с него и сел на пол. Держась за материнские колени, Ваня встал и, все еще смеясь, закинул одну ногу на Лялю, но в последний момент передумал и, оттолкнувшись, поковылял к дивану. Два, три, четыре приставных шага, за которыми в тишине наблюдала Ляля, боясь вспугнуть и это первое, важное – рождение человека прямоходящего – результат эволюции, и детскую радость от осознания того, что окрепшие внезапно ноги могут не только молотить воздух в положении лежа на спине, но и держать спину и светлую голову со свалявшимся лебяжьим пухом на затылке. Ваня не признавал никакую другую позу для сна, только так: ровно посередине кровати, глядя в небо, которое на самом деле – потолок.

Сделав эти неполные четыре шага, мальчик внезапно устал и, дойдя до распростертых материнских рук, рухнул на них и в сон. Ляле это напомнило предпоследнюю ночь до сдачи диплома, дописав который и поставив дату, она также провалилась в сон, где рваные ночи последних шести месяцев смешались со скоропалительным, как выстрел, браком с Андреем, треснувшим по швам из-за этой самой дипломной работы, к которой Ляля отнеслась с такой страстью, так горела, что после удачной защиты слегла с высокой температурой – не в силах поверить, что пять лет учебы, сессий,рефератов и жидкого коричневого пойла, которое выдавали в студенческой столовке за чай, прошли. Баста, финита – теперь она дипломированный архитектор. Один из многих в раскрошившемся Союзе, из которого хлебный, точнее лепешечный, круглый и сытый Ташкент иего регионы до последнего тянули выходить.

Ваня, уронив голову на грудь матери, провалился в сонкому и проспал до утра. Так отсыпается тот, у кого чиста совесть и нет расстрельных дедлайнов. Ляля где-то читала, что слово дедлайн родилось в военное время. То ли евреев, то ли украинцев, Ляля точно не помнила – кого, сбивали в кучу, а вокруг мелом чертили тесный круг. Как в гоголевском Вие. Тот, кто вываливался под тяжестью человеческих тел, затянутых в круг, и наступал на неровную черту, получал неминуемый выстрел. Настоящий, от которого больно и смерть наступает.

«Кто на черточку наступит, тот Ленина погубит!» – выкрикивала громче всех Ляля,смешиваясь с густой школьной толпой подружек, выбегающих на большую перемену в школьный двор, где росли вековые чинары. Черточек на треснувшем асфальте было много. Ленин то и дело гиб под писк и хохот прыгающей детворы в белых длинных носочках.

После школьных занятий Ляля, тогда еще Ольга, шла окружным путем, изо всех сил растягивая послеобеденное время. Забегала во все попадающиеся по пути махалли, тут и там натыкаясь на низкие тяжелые резные топчаны, покрытые ярким пятном корпече. Упиралась лицом в налитый тяжелым соком стрельчатый дикий виноград, который не вился молодецки вверх, а все больше норовил прилечь, осесть, а местами опасть под деревянным забором, отдавая и без того благодатной почве фиолетовую дань, сочащуюся из-под лопнувшей кожуры. На жидких кустах деревьев серо-розовыми тугими мячиками, как елочные игрушки с забытой убрать елки, свисал матовый гранат. Взрослые запрещали его рвать, грозя поносом, но Ляля все равно срывала и ела, вгрызаясь зубами в сухие ячейки-соты, выковыривая бледно-розовые неспелые зерна. Как давно это было.

Двадцать девятое августа.

Первый день рождения Вани выпадал на воскресенье. Коллеги и друзья, заранее ссылаясь на завтрашнюю работу, тем не менее клялись в телефонную трубку во что бы то ни стало забежатьи поздравить именинника с такой важной датой – человеку год. Проклятая восточная вежливость! Ляля знала, что никто не придет. Жара стояла такая, словно не конец августа, а беспощадная чилля1, пыльные махалли опустели, даже собаки не рылись в мусорных баках, благоразумно предпочитая голодный желудок солнечному удару.

Никто не захочет пить вино перед рабочим днем – размышляла Ляля. А она его с родителями, между прочим, буквально на себе притащила из Ферганы. И почти месяц берегла от отца. Обмотала широкие банки как следует тряпками и зарыла в золе на дне старой тандырной дедовой печи, которой в семье давно не пользовались, предпочитая покупать свежие лепешки у татарина Рафика акя.

Чтобы удивить гостей ягодным, терпким букетом дикого винограда с медом из бочки, Ляля готова была тащить вино на себе хоть из Манчжурии, лишь бы пили много и весело и Ванятке хорошего желали. Решено. Празднование переносится с воскресенья на субботу. Справят на день раньше. Не страшно. Зато никто не откажется, сославшись на работу, и ужин будет длиться долго,с танцами и сплетнями в распахнутое окно – все, как любит Ляля. В воскресенье можно подольше поспать, вдруг Джаз даже останется, и утром они будут долго нежиться на мятых,свалявшихся от духоты и жара тел простынях, длинными тенями, двое – мужчина и женщина.

В обед Ляля прикатила с «Госпиталки» четыре ферганские дыни цвета подсолнуха – желтые, источающие одуряющий запах по всей, снятой по случаю праздника и его возможного продолжения, квартире. Вкатила их, останавливаясь через каждые три этажа, на шестнадцатый – лифт оказался нерабочим – молясь, чтобы к вечеру адовой машине смазали стальные тросы. Кто же согласится подниматься пешком? Даже из-за Ванятки!

1 Чилля узб. – июль, сезон жары в Узбекистане, длящийся 40 дней.

До блеска натерев разбавленным уксусом выцветший, местами пузырившийся линолеум, в последний раз пробежалась глазами по кухонному столу и подоконнику – урюк блестел в керамических пиалах, нарезанные дольками юсуповские помидоры невысокой башенкой возвышались на тарелке, взятые в плен тугими кольцами китайского красного лука, обильно посыпанного перцем и сбрызнутого лимонным соком. Так Ванин дед, Лялин отец, готовил нехитрую закуску ачикчучук, по-домашнему ачичук, всю жизнь. Брал в руки спелый помидор, непременно юсуповский, он самый сочный и мясистый, и на весу, чтобы ни одна капля драгоценного сладкого сока не пролилась мимо, резал большими кольцами над тарелкой. Резал быстро, выбрасывая вперед руку до тех пор, пока в ладони не оставалась помидорная попка. А потом долго раскладывал их в пирамиду, чтобы уже на нее тугим кольцом надеть пару-тройку обручей из лука. Ни один семейный праздник, ни одна внезапная посиделка за кухонным столом, накрытым газетой недельной давности, или белоснежной скатертью, которую расщедрившаяся мать бережно раскатывала по столу, как слой тонкого теста, не обходились без него. Отец считал стол без ачичука плохой приметой. Мать смеялась, называла его выдумщиком и дураком, но юсуповские помидоры, дозревающие ровными рядами в темноте под родительской кроватью, не переводились круглый год.

Что еще? Корейская закуска с Госпитального рынка. Все свежее, хрустящее, сбрызнутое как надо уксусом и сдобренное красным перцем. Тандырные лепешки с кунжутными семечками Рафик акя заботливо укутал, как недоношенных детей, в миллион одежд еще утром – чтобы хранили тепло и ждали часа, когда их размотают, подкинут в руках, как новорожденного, повертят туда-сюда, рассматривая и показывая золотистые бока присутствующим – мол,смотрите какой народился, и жадными, голодными руками начнут ломать – сначала пополам, на две половины желтой луны, а там как пойдет.

Ляля села на колченогий стул с поцарапанными ножками. Хозяева говорили, что упредыдущей семьи, снимавшей квартиру, была кошка. Оно и видно: бока продавленного дивана тоже когда-то насладились кошачьими беспощадными когтями, они обнажали местами неживое нутро из желтого поролона и толстых, ржавых пружин – следы былой дружбы или жестоких схваток одомашненного животного с молчаливым, пожившим свое польским гарнитуром.

Кажется, все готово. Плейлист составлен, соседи предупреждены, вино – охладила. Себя бы не забыть в порядок привести!

Ляля достала заранее поглаженный сарафан. Желтый самаркандский шелк струился по спине и приятно холодил ноги. Сарафан был длинный, но его монашеская длина сполна компенсировалась разрезом на груди – глубоким, как обморок. До беременности Ляля, обладательница так и не выросшей «нулевочки», разбухавшей во время месячных до нетвердой единицы, ни за что в жизни такой бы себе не позволила. Но после рождения сына грудь вдруг проснулась, ожила, налилась. Белая кожа покрылась сеткой синих вен, а потом натянулась, как барабан, и за ночь грудь выросла так, что грех такое добро прятать. Высокая, полная густого жирного молока, она даже через год не потеряла формы и являлась тайной гордостью молодой матери. Мужчины засматривались, бабы на работе цокали в спину – завидовали. И коллективно предрекали скорое падение этой бесстыжей пышности. Но Ляля не обижалась, понимала, что и у них когда-то Царь-Пушкой рвались вперед сосцы под яркими, в полоску икат, халатами, и что на них так же исподлобья смотрели мужчины и внезапно пересохшими ртами сплевывали вслед жидкую слюну, а женщины презрительно кривили рот. Может, и она однажды примкнет к этому молчаливо завистливому кругу, а пока – пусть смотрят.

В соседней комнате завозился Ваня, и мать подумала, что у нее еще есть минут десять свободного времени – подсчитать рюмки, натереть по кругу перетертые битые тарелки. Сын всегда неспешно, тягуче, обстоятельно просыпался. Ляля не помнила случая, чтобы Иван зашелся в испуганном крике после сна, не обнаружив ее рядом. Даже когда был совсем крошечным и смертельно голодным. Однажды она решила подсмотреть за его пробуждением. Любопытно, как маленький, зависящий от тебя человек корчится в ужасе, озирается полуслепыми глазенками, машет сжатыми кулачками – пусть это длится всего микросекунду – ищет мать. Ваня крутил башкой, извивался трубочкой спеленатого тела, но не плакал. Вот такой он.

Говорят, долгожданные дети отличаются от других. Словно Господь, много лет кормящий бесконечными завтраками из пустых яйцеклеток, в итоге дает тебе все – умного, терпеливого, некрикливого ребенка, который с первых дней понимает, что мать так долго его ждала, что незачем ей понапрасну портить жизнь. Ваня был таким: намоленным, желанным, пусть и не самым поздним.

Последним пришел, а точнее ввалился в квартиру, запыхавшийся Джаз – лифт так и не починили. С прижатой к груди недопитой бутылкой коньяка и букетом гортензий, Джаз стоял в проходе красивый, как метеорит. Еще студенткой Ляля видела осколки метеорита на экскурсии в самаркандском музее. Обломок камня из неизвестных галактик, свалившийся на веселый Реджистан, был черным, неправильной формы, точнее не имевшим какой-либо формы, но при этом на удивление цельным. Ляля это понимала нутром, хотя глаз архитектора-чертежника видел и нервности, и обрывистую незаконченность линий, внутри которых синели точки. «Как небо в сентябре в горах Чимгана», – подумала тогда Ляля. Тем и запомнился.

С Джазом Ляля познакомилась на институтской вечеринке, уже выпустившись и даже разведясь. Он на полный семестр замещал преподавателя философии. Студенты были от него в восторге. Ходили слухи, что на первом занятии не совсем трезвый Джаз, а для студентов Джазихан Эльшанович, сидя за преподавательским столом, полчаса потягивал коричневый коньяк и читал газету. В аудиторию входила и выходила еще вчерашняя абитура. Поток шумел и гудел, через какое-то время начались улюлюкание и замечания, нарочито посланные в открытое окно, дескать, повезло, когда препод нормальный, учись – не хочу. По истечении тридцатой минуты, когда ушедшие на перекур студенты не вернулись, а те, кто остался, начали томиться как айвовое варенье в кастрюле на газу – пениться, подниматься, норовя перелиться и убежать, оставляя за собой бело-розовую пенку недовольства, кто-то самый справедливый и пришедший за порцией знаний поинтересовался: «Это все очень интересно, а дальше что?». – «Да-да, дальше что», – подхватили другие. Тогда, вскочив одним рывком из-за стола и откинув газету, вперившись тяжелым взглядом в притихшую аудиторию, Джаз произнес: «Бога нет. Есть я – Фридрих Ницше». Что там началось! Сказать, пусть и прогрессивной, но все же выросшей на глубоком исламе, впитавшей с молоком матери суры и веру во Всевышнего молодежи, что Бога нет…

С того дня Джаз и студенты искали Бога. Везде. Но не всегда успешно. Аргументы против существования Бога разделялись на четыре вида: эмпирические – на основе опыта и практики; дедуктивные – полученные логическим путем; индуктивные – тяжело дающиеся студентам, выводящие общее из частных суждений и, наконец, субъективные – самые личные.

На лекциях и за пределами института ученики Джаза спорили о «лезвии Оккама», «чайнике Рассела» и вечном, первопричинном – проблеме курицы и яйца. А, благополучно прошедшие экватор, зачитывали критику Гаскина наизусть, запивая седьмой пункт заповеди дрожжевым пивом в подвале столовой «Анюта».

Стоит ли удивляться, что на несколько лет полубогом для студентов стал сам Джаз. К нему обращались, ему исповедовались, с ним искали встреч, ему верили и на него уповали.

Джаз, рожденный в смешанной из узбеков и армян семье, отличался густой кудрявой головой и миндалевидными, вытянутыми по краям синими глазами в бархатистой тесьме ресниц. Ляле иногда казалось, что Джаз полностью состоит из волосяного покрова. Волосы, брови, длинные ресницы, затем борода, начинающаяся прямо под скулами, которая, не заканчиваясь, переходила в обильную, на удивление мягкую на ощупь, широкую полосу кудрявых волос на груди, берущую начало у тонкой, выступающей по-девичьи ключицы и утончающуюся у пупка. Ляля любила «ходить» пальцами по этой дорожке вверх-вниз, туда-сюда, пока Джаз не начинал стонать и извиваться, по-блядски приподнимая приглашающим, таким женским жестом, узкие бедра: «Спустись, козочка, ниже»… И Ляля послушно спускалась. И дрожь рождалась и билась в застенках сознания до самого утра, умирая и воскресая много-много раз. И заходилась криком грудь, и молоко стекало в жадный, плоскогубый Джазовый рот, и искусанные соски алели к утру гвоздичным цветом, и сладко, сладко было Ляле.

«Привет, Мультик», – Джаз перегнулся через порог, чтобы поцеловать мать именинника, и Ляля недовольно поморщилась. На руках у нее сидел сын, ей не хотелось, чтобы кто-то третий, даже такой несмышленый и родной, мимоходом услышал, как он зовет ее наедине. Неприлично. Сын не должен знать и догадываться, что когда он спит, этот высокий мужчина ложится во влажную постель и подкидывает мать высоко, в самое небо. Зажигает звезды, и она, Ляля, раз за разом прикасается к ним потными ладонями, стиснув челюсти и размотав по спине тяжелый клубок волос. «Мультик, ты чего кислишь?» – нараспев протянул Джаз, закрывая за собой дверь.

(1 оценок, среднее: 5,00 из 5)

Загрузка…