Алина Толмачева-Бутанаева

Отрывок из романа “Хан-кровяная колбаса ”

Пролог

Утро в деревне. Петухи уже закончили горланить свой ежедневный гимн, солнечные лучи ласково пробираются сквозь тюль и щекочут еще непроснувшееся лицо. Дом постепенно наполнялся праздничной суматохой, и из кухни доносились звонкие голоса тетушек, которые как обычно спорили о чем-то и ядовито шутили. Как хорошо, что я их не понимаю, и как грустно, что я их не понимаю…Возможно, это последнее поколение, говорящее на хакасском языке…

Впрочем, меня никогда не волновали мысли о потере самобытности и культуры своего народа; она казалась мне дикой и чужой. Я была городским жителем во втором поколении и довольно “обрусевшей”. Моя семья вспоминала про хакасские национальные традиции лишь во время редких праздников и похорон, которые собирали всех родственников вместе за одним столом.

Сегодня один из таких дней — мы отмечаем юбилей дяди Алеши. Мужчины зарезали барана для кровяной колбасы “Хан” – неотъемлемой части праздничного стола. Ее приготовление было целым ритуалом, который мы, дети, ждали со вчерашнего дня.

Юля, младшая сестра, уже заплетает косы у зеркала. Никита, наш двоюродный брат, спит, укрывшись с головой, словно мумия.

— А ну-ка буди его! Всем вставать, палалар![1]  – подстрекательским тоном произнес дядя Андрей.

Мы дружно навалились на спящего Никиту и прервали его здоровый богатырский сон. Он встрепенулся, не понимая, что происходит, и попытался спрятаться ещё глубже под одеяло. Но мы не сдавались: Юля щекотала его за пятки, а я тянула за одеяло. Никита наконец-то открыл глаза и, увидев нас, воскликнул: «Ну, вы даёте! Дайте хоть выспаться!» Но сонливость быстро прошла, уступив место предвкушению нового дня.

Я вышла на крыльцо дома разведать обстановку вокруг.

У летней кухни стояли тазы с кровью, на деревянном столе тетя Люда скрупулезно чистила и промывала кишки. Пират, наш пес, обгладывал кость и совершенно не обратил на меня внимания, увлеченный своей добычей. Бабушка сидела в теньке, под раскидистой черемухой, и жадно поглощала черные бусинки ягод одну за другой, выплевывая косточки на землю. Завидев меня, она, как всегда, крикнула на весь двор, поскольку была глуховата на правое ухо:

— Сосха баласы[2] , иди нарви муксун[3]  в огороде!

Я надела чьи-то галоши, которые были мне велики на два-три размера, и неохотно поплелась в огород. Чтобы добраться до него, нужно было преодолеть хлев с курами и свиньями, ступая по брусчатой тропинке, кое-где поросшей травой. Навстречу мне шел виновник торжества тяжелой поступью в окровавленном фартуке и длинных резиновых сапогах. В одной руке он держал нож, а в другой баранью шкуру, словно трофей.

— День будет, пища будет… – произнес он.

— С днем рождения дядя Алеша! – поздравила я и двинулась дальше.

Сквозь металлическую сетку на меня смотрели шесть маленьких, бессмысленных глаз и три влажных рыла. Я протянула морковку — свиньи, прихрюкивая, тут же начали толкаться.

Пройдя в огород, я слушала, как природа медленно оживает: пели птицы, издалека доносилось блеяние овец, а ветер шелестел листвой деревьев. Огород, окружённый шатким деревянным забором, с годами покрылся мхом и трещинами. За ним простиралось золотистое поле, сливаясь с небом — высоким, голубым, бескрайним. На горизонте темнел заброшенный арочный амбар, похожий на огромную консервную банку.Помнится, как детский разум фантазировал о том, что там живут пришельцы, и мы мечтали до них добраться.

Сняв галоши, я ступила босыми ногами на картофельные грядки. Сухая земля под ногами была приятной на ощупь. Деревянные колышки поддерживали тяжёлые ветви налившихся помидоров, а в компостной яме зеленели свежие огурцы. Мне нравилось запускать руку сквозь колючие щупальца стеблей и листьев, нащупывать шершавый корнеплод и незамедлительно съедать его. Белые шапочки лука устремлялись вверх к солнцу, забирая всю энергию у луковиц. Я собрала пучок этих зеленых стрелок и принесла его к столу.

На бельевой верёвке, словно тончайшее кружево, переливался нутряной бараний жир, предназначенный для хана.  Тетушки смешивали тягучую кровь с молоком, измельчали репчатый лук и острый чеснок. В эту смесь они добавляли нарезанный и подсушенный жир, тщательно перемешивая. Затем наступал черёд самой тонкой работы. Тетя Люда с мастерством и сноровкой пускала воздух в очищенные кишки, словно надувала шарики-сосиски, придавая им форму и жизнь.

После того, как все колбасы были подготовлены, они отправлялись в кипящий котел. Пока они варились, тётушки не теряли времени зря и занимались другими приготовлениями: резали свежие овощи, замешивали тесто для лепёшек.

Каждый их шаг был наполнен привычной заботой и опытом, передаваемыми из поколения в поколение. Их голоса сливались в мелодию хакасского языка, которой я не понимала. Я смотрела на их быстрые, уверенные движения и думала о том, как эти традиции уходят вместе с ними.

Несмотря на то, что хан является излюбленным деликатесом многих тюркских народов, я отказывалась его есть — запах и текстура вызывали у меня отвращение. В такие минуты бабушка приходила в ярость. Она, пережившая голодные годы Второй мировой войны, не могла понять моих капризов. Она часто приводила в пример главу Хакасии — русского, дородного мужчину средних лет, который никогда не упускал случая публично насладиться национальным блюдом.

— Вот, посмотри на него! Лицо на весь экран, а по подбородку сок от хана стекает, — ворчала бабушка, глядя на очередной выпуск программы «Nota Bene»[4] по телевизору.

В душе бабушки боролись два чувства: раболепие перед властью и полное её неприятие по национальному признаку. «Хоть бы один хакас выбился в люди, да нет — пьют, сволочи, или скот пасут, тупоголовые чабаны,» — с горечью добавляла она…

[1] Дети (с хакасского языка)

[2] поросенок (с хак.)

[3] зеленый лук (с хак.)

[4] Популярная новостная телепередача в Республике Хакасия

Антонина

Бабушку звали Антонина. Она родилась в самый разгар войны, в 1943 году, и сама не знала точной даты своего рождения — ни дня, ни месяца. Имя ей выбрала мать, Атоях, когда оформляла документы в городе. Тогда всем рекомендовали называть детей по спискам, утверждённым советской властью, — так появилось имя Антонина, чуждое её родной культуре и языку.

Село, где она родилась и выросла, называлось Койбалы. Оно расположилось у берегов реки Абакан, одного из крупнейших левобережных притоков Енисея. Эта деревушка была укромным уголком, затерянным среди бескрайних просторов Сибири. Жизнь здесь шла в своем ритме, почти не затронута войной, хотя её тень всё же коснулась каждого.

Антонина была последним, тринадцатым ребёнком в семье и поздним дитём: мать родила её в сорок восемь лет. Она была самой слабой из всех детей, и Атоях всерьёз опасалась, что она не доживёт до года, как и трое других дочерей, умерших в младенчестве. Но вопреки всем ожиданиям, Антонина выжила. Она была маленького роста, худощавая, резко выделялась среди своих высоких, крепких братьев и матери, настоящих енисейских кыргызов, с гордой статью и могучими плечами. В ней не было той силы, что виднелась в их мощных фигурах, но была другая — скрытая, внутренняя.

Все её братья погибли при трагических обстоятельствах. Один — от удара молнии. Другой — замёрз насмерть, упав пьяным с телеги в зимнюю ночь. Остальные — на войне. Лишь один, кажется, выжил: он уехал в Польшу, однажды прислал телеграмму с фотографией жены и детей  и исчез навсегда.

Эти истории были неотъемлемой частью её детства. Она знала их, как знала вкус печёной картошки или запах свежескошенного сена. Они не пугали её, не казались особенно удивительными, так просто было устроено всё вокруг. И, наверное, именно из этого чувства, что жизнь всегда на грани, в ней сформировалась внутренняя стойкость. Она не умела мечтать вслух, но рано поняла: если хочешь выжить, нужно научиться молчать, наблюдать и быть готовой ко всему…

Однажды, в один из летних пасмурных дождливых дней, Атоях охватила жуткая тоска, которую она носила в себе не снимая. Она сидела в кухне, перед ней стояла бутылка самогона, а её равнодушный и пустой взгляд блуждал по висящим на стене позолоченным православным иконам. Внезапно дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла маленькая Антонина. Увидев дочь, Атоях вдруг громко вскрикнула, словно не в силах больше сдерживать накопившуюся боль:

— Сколько я молилась этим безучастным лицам, закованным в стекло и раму, Тонечка! — горько воскликнула она. — Как я верила и уповала на Бога, Тоня, а он отобрал у меня всё — мужа, детей. Только ты у меня и осталась. Знаешь, что я тебе скажу? А Бога-то нет, выдумки это всё! Его придумали, чтобы мы боялись и принимали страдание за благость.

Антонина, стараясь сохранить спокойствие, подошла к матери и мягко взяла её за руку.

— Полно тебе, мама, успокойся, всё хорошо, — тихо проговорила она, с трудом сдерживая слёзы, и, незаметно для матери, спрятала бутылку самогона за печь.

Атоях, словно не слыша её слов, продолжала говорить, но голос её стал тише, и в нём звучала усталость и печаль:

— Не предаст только земля, Тонюшка. Она нас породила, она нас питает и принимает при смерти в свои объятия. Землю надо защищать от врагов и чужаков, она — наше всё, единственное, что у нас осталось.

Антонина, присев рядом с матерью, внимательно смотрела на её измученное лицо. Она понимала, что никакие слова не смогут унять боль Атоях. Но вдруг мимика матери резко изменилась, как будто её осенила гениальная, но тёмная мысль. Она внезапно подскочила с места и, наклонившись к дочери, прошептала зловещим голосом:

— Снимай все иконы со стен, Тоня. Они нам больше не нужны.

Маленькая Тоня замерла, её сердце забилось чаще. Она, воспитанная в страхе Божьем, с детства приученная правильно креститься и молиться, не могла поверить своим ушам.

— Мама, мне страшно, — прошептала она жалобным голосом, но в её глазах всё же читалась решимость. Несмотря на страх, она всегда беспрекословно выполняла все просьбы и поручения матери.

Атоях, казалось, не замечала её страха. В её глазах горел странный огонь, и она продолжала настаивать, словно видя в этом акте освобождения от своей боли:

— Не бойся, Тоня. Это всего лишь вещи, они не смогут нам помочь. Мы сами должны быть сильными, только мы и наша земля. Уберём их, чтобы ничто больше не напоминало нам о потерянной вере.

Антонина нерешительно подошла к стене, где висели иконы, и, протянув руку, с тяжёлым сердцем начала их снимать одну за другой. Каждый раз, когда её пальцы касались холодной рамы, в душе что-то болезненно отзывалось, но она не могла ослушаться мать.

— А теперь, Тоня, оберни их в шаль и пойдём к реке. Вода всё смоет, — приказала Атоях, её голос звучал твёрдо, как будто решение было окончательным.

Дождь не прекращался, капли непрерывно стучали по крыше, но они молча отправились к берегу реки Абакан. Тоня бережно обернула иконы в старую шаль, словно ещё пыталась защитить их от приближающегося конца.

Дорога к реке была скользкой, но они уверенно шли вперёд, не оглядываясь. Тоня крепко сжимала свёрток в руках, чувствуя, как его вес будто бы давил на её сердце. Мать шагала впереди, её фигура чётко вырисовывалась на фоне серого неба. Густой туман поднимался над землёй, окутывая их, как покрывало.

Когда они достигли берега, шум реки слился со звуками дождя. В древности «аба» означало медведь, а «хан» — кровь. Аба-хан — медвежья кровь. Суровая, мощная река, как и её название, возможно не раз становилась свидетелем драматических историй…

Атоях стояла на краю берега, смотрела на бурлящую воду, словно пытаясь найти ответы в её мутных глубинах. Тоня, стоя рядом, ожидала, что скажет мать, но та молчала, позволяя этому моменту затянуться. Наконец, Атоях чуть слышно прошептала:

— Брось их в воду, Тоня. Пусть река унесёт всё это.

Тоня, с дрожащими руками, развязала шаль и осторожно, с грустью и внутренним протестом, опустила иконы в воду. Поток тут же подхватил их, и они начали медленно уноситься вдаль, растворяясь в дождливом тумане.

Река, как и обещала мать, действительно смыла всё. Но вместе с иконами, казалось, уносилась и частичка души Тони, её прежней, детской веры и тепла. С этого момента ей предстояло научиться жить в новом мире, где главным было не небесное, а земное, где защита и сила исходили от родной земли.

Этим же летом мать приняла решение побрить четырнадцатилетнюю Антонину налысо. Волосы у нее были редкими и тонкими, не подходящими для традиционных хакасских косичек — сурмес, которые девочки носили до замужества. Атоях верила, что такая радикальная мера поможет дочери укрепить волосы и ускорить их рост, и это действительно сработало. Волосы Антонины начали быстро расти, стали густыми и длинными, достигая длины ниже колен. Эти волосы были символом её выносливости, как некий знак силы и стойкости, выработанных в условиях суровой жизни.

В доме оставались только женщины: Атоях, её родная сестра Чолбанах с дочерью Людмилой, которая была на двенадцать лет младше Антонины. Муж Чолбанах вернулся с войны, но прожил недолго — умер от туберкулёза, который подорвал его здоровье на фронте.

Все хозяйство держалось на хрупких плечах Антонины. Мать была уже в преклонных годах и с каждым годом становилась всё слабее. Чолбанах, страдая от хронического аппендицита, который в те времена не умели оперировать, не могла выполнять тяжёлую работу и ездить на коне за скотом. Боль постоянно изматывала её, лишая сил и возможности заниматься повседневными делами. Антонина взяла на себя все обязанности, которые только могла: нужно было ухаживать за скотом, следить за полями, готовить пищу и заботиться о доме.

Однажды к ним в гости приехал младший брат Атоях из Омска. Он был женат на русской женщине, но детей у них не было. Брат хотел забрать Тонечку с собой и дать ей образование, чтобы она не прозябала в деревне, не видя ничего, кроме коров и полей. В подарок он привёз ей колготки — вещь, которую Тоня никогда раньше не видела.

Когда Атоях узнала о намерениях брата увезти её дочь в город, она заняла враждебную позицию и твёрдо заявила:

— Нет, ты не заберёшь у меня единственную дочь, мою надежду и опору. Без неё мы тут все пропадём. Только через мой труп ты её увезёшь!

— Атоях, подумай над моим предложением. Тоня выучится, обретёт профессию, выйдет замуж за городского, и сможет вам помогать. Вон, Людочка у вас растёт, — попытался убедить её брат.

— Нет, этого не будет, — непреклонно ответила Атоях.

Антонина, подслушав разговор матери и дяди, на мгновение задумалась о том, как хорошо было бы учиться и жить в большом городе, носить красивые наряды , не боясь испачкаться в навозе.

На следующий день дядя уехал и больше не объявлялся. Иногда, в моменты отчаяния или усталости, Антонина начинала фантазировать о том, как могла бы сложиться её жизнь, если бы она приняла предложение дяди. Но эти мечты были краткими и скоротечными, ведь она знала, что её место здесь, рядом с матерью, в этой маленькой деревне.

Годы шли, и Антонина незаметно для себя превратилась в настоящую  красавицу — длинная густая коса, сверкающая на солнце, черты лица обрели резкость, высокие скулы подчёркивали его выразительность, грудь наливалась, а талия стала стройной и чётко очерченной. Характер у Антонины был волевой: она умела ответить и постоять за себя. Даже деревенские парни улыбались ей с опаской, когда она проходила по улице; в ней было что-то недоступное, непокорённое.

Атоях же держала дочь в строгих рамках, почти аскетических. Она постоянно наставляла Антонину беречь честь и достоинство, напоминая о том, что красота — это дар, который нужно уважать, а не расточать. Иногда мать бывала суровой, но Тоня понимала, что за этим стояла материнская забота и желание оградить её от возможных ошибок.

Поклонников у Тони хватало, но никого она не подпускала. Стоило ей появиться на городской танцплощадке, как возле неё тут же собиралась очередь желающих пригласить её на танец. Все пророчили ей удачное замужество за городским парнем, но мать рьяно остерегала ее:

— Тоня, не вздумай связаться с русским, мы разной породы. Они никогда не поймут нашу культуру и традиции. Останешься потом одна с детьми.

Эти слова крепко засели в сознании Тони. Поэтому, когда в Койбалы вернулся со службы молодой и перспективный Петр Толмачев, живший на соседней улице, Антонина перестала ездить в город на танцы. Внешне он был неприметен, но в его взгляде читалась уверенность и решимость, которые привлекали её внимание.

В один из самых знойных июльских дней, когда солнце стояло прямо над степью и воздух дрожал от жары, они впервые по-настоящему заговорили. Пётр скидывал тяжёлые охапки свежескошенной травы на телегу, работал молча, сосредоточенно. Подняв голову, он заметил, как Антонина, стоя у края поля, собирает душистые травы в пучок. Он подошёл ближе, отложив вилы, и тихо сказал:

— Жарко сегодня, — начал он, неуклюже потирая затылок. — Но зато трава густая, сочная.

Антонина взглянула и улыбнулась уголками губ, пытаясь скрыть смущение.

— Хороший сенокос будет в этом году, — ответила она, с трудом сдерживая волнение.

Петр смотрел на неё с интересом, заметив её трудолюбие и серьёзность. Антонина чувствовала, как в её груди зашевелилось что-то новое, едва уловимое, и по её спине пробежал лёгкий холодок, несмотря на жару. С этого дня они стали встречаться чаще — на сенокосе, у реки, по дороге домой. Пётр старался быть рядом, помогал ей с тяжёлой работой, а вечером, провожая до калитки дома, рассказывал о своих мечтах и планах на будущее.

Петр был военным и его часто отправляли в долгосрочные дальние командировки по Союзу. Безусловно ему нужна была верная спутница, которая смогла бы обустроить быт и придать жизни смысл. И Антонина идеально подошла на эту роль. В глазах Петра Антонина была именно такой женщиной — сильной, надёжной, готовой к труду и лишениям. Её хозяйственность, внутреннее спокойствие и умение справляться с любыми невзгодами стали для него важными качествами, которые он искал в будущей жене.

Антонина, в свою очередь, мечтала о переменах. Она давно чувствовала, что её тесный мир деревни и опека матери превратились для неё в невидимые оковы. Ей хотелось вырваться на свободу, увидеть другие города, жить иначе. Возможность стать женой военного открывала для неё перспективу путешествий, новых впечатлений, и ей грезилась жизнь, полная движений.

(1 оценок, среднее: 5,00 из 5)

Загрузка…