Людмила Дубковецкая

Отрывок из прозы “Сад оживших голосов”

Майское солнце, что ещё вчера лениво ласкало обветшалые крыши старой деревни, сегодня трудилось всерьёз, растапливая последние остатки ночной прохлады. Иван Матвеевич, кряхтя, тащил к огороду тачку, груженную комьями перегноя. Каждый шаг давался с трудом, годы войны и последующей не менее тяжкой работы давно вросли в его кости. Но сегодня в его движениях не было привычной усталости – лишь особая, почти священная сосредоточенность, от которой его лицо, изрезанное морщинами, казалось одновременно и умиротворённым, и отчаянно напряженным.

«Сад, – шептал он себе под нос, – Сад оживших голосов». Тогда, лёжа в тишине промёрзшей избы, он вдруг отчётливо осознал: столько лет он бежал от прошлого, от войны, от лиц тех, кто остался в той, другой земле. Бежал – и не мог убежать. Память была словно осколок, засевший глубоко под кожей: не болит постоянно, но стоит задеть – и боль пронзает до самых костей.

Сильнее всего болело по ночам. Тогда они приходили все – маленький Ванька, мальчишка лет пяти, огромные серые глаза которого уже знали, что такое горе. Иван хорошо помнил, как впервые встретил его на фронте, как парнишка, потерявший родителей, прильнул к нему, называя «папой». Как Ванька с криком радости бежал навстречу, когда Иван возвращался из очередного ада боя, и как этот детский, счастливый бег оборвался глухим взрывом – мина, затаившаяся в траве, отняла у него то немногое, что оставалось живым. И вот теперь Ванька снова смеялся и бежал к нему по росистому полю, а Иван чувствовал, как холодок ужаса сжимает его сердце.

Приходила молоденькая медсестра Варвара с её розовыми девичьими ручками, нежно перевязывавшими его раны. Он слышал её тёплый шёпот, когда она тихонько повторяла за ним каждое слово, которое он диктовал для письма домой, потому что сам не мог держать карандаш. Видел её тряпичную куклу, спрятанную под подушкой – последнюю отраду детства. А потом страшная весть: санитарный поезд, срочно переброшенный в другой госпиталь, подорван фашистами. Варвара, Варя-куколка, так и не доехала. Но теперь она стояла рядом – живая, с запахом бинтов и лекарств.

А вот и Васька – лучший друг, ставший побратимом. Вместе прошли всю войну, делили хлеб и шинель, спали в одной промёрзшей палатке под снег и дождь. Иван снова и снова видел, как Васька падает от пули. Слышал его последний хриплый вздох, чувствовал кровь, застывающую на руках. Таких историй у него было великое множество. Каждый день, каждый час они возвращались, терзая его память.

Чтобы не выдать своё состояние, не угодить в психиатрическую больницу, как многие такие же вернувшиеся после Победы домой, но так и «оставшихся» на той войне, продолжающих идти в атаку или прятаться от невидимых бомб, Иван молчал. Он ни с кем не говорил, никому не рассказывал о преследующих его голосах и воспоминаниях. Он просто жил, работал, внешне обычный старик, но внутри горел в бесконечном огне.

Идея о саде пришла к нему внезапно, как луч света сквозь кромешную тьму. Однажды, проклиная всё на свете, он брёл по выжженной земле, где когда-то стоял дом соседа. Споткнулся о поваленную балку, упал. И прямо перед его глазами, сквозь трещины в обугленном кирпиче, пробивался маленький, упрямый росток – ярко-зелёный, живой, тянущийся к солнцу. В тот миг что-то щёлкнуло внутри. Жизнь. Она пробивается даже сквозь смерть, сквозь руины. И тогда, лёжа на холодной земле, он вдруг понял – в каждый такой росток он может вернуть жизнь тем, кто ушёл. «Сад, – прошептал он, поднимаясь, – Сад оживших голосов». Он осознал: это его шанс. Если он придаст этим голосам осязаемую форму, живое воплощение, они перестанут мучить его. Он посадит сад, вложив в каждое деревце голос и душу тех, кто не вернулся с войны. Каждое дерево будет жить за кого-то – с именем и памятью.

Это действительно помогло ему. Голоса, которые прежде терзали его, теперь обрели свой дом, свой покой в этом зелёном убежище. Когда он сажал тоненький тополёк – Ваньку, он чувствовал не скорбь, а прилив нежности. Когда высаживал яблоньку для Вари, слышал её тихий смех. Они больше не мертвы – они живы в этих деревьях. И в этом саду, среди молодых побегов, Иван наконец начал говорить. Поначалу себе под нос, потом вслух, обращаясь к деревьям по именам, рассказывая им истории, которые долгие годы держал в себе.

Соседи посмеивались: «Дед Иван с ума съехал». Но он не слышал их. Для него это было не просто сад – это была исповедь. Его единственная возможность договорить то, что было прервано войной. И он верил: эта земля, пропитанная кровью и слезами, откликнется. Она примет эти голоса. И другие – живые – тоже найдут сюда дорогу.

Деревенские ребятишки сперва обходили Ивана Матвеевича стороной. Дело было не только в его угрюмом взгляде, который, казалось, видел что-то, недоступное другим. «Контуженый», – шептались бабы, крестясь на перекрёстках. Так в деревне называли тех, кто вернулся телом, но остался на той стороне. Но дед Иван не кричал ночами, не бродил по полям с винтовкой, не бросался в овраги при громком стуке. Он просто ходил по своему Саду – медленно, тихо прислушиваясь к шелесту веток.

Особенно странным это казалось Петрухе. Мальчишка лет десяти, шустрый, с непослушной рыжей чёлкой, он жил по соседству и не раз замечал, как дед Иван, низко склонившись над саженцами, что-то им нашёптывал. Сначала он пугался и старался не встречаться с дедом взглядом. Но любопытство пересилило. Однажды он спрятался за покосившимся забором и услышал, как старик подошёл к молодой берёзке и тихо говорил:

– Ну что, Васька, – дед Иван провёл шершавой ладонью по тонкому стволику, – тут тебе будет лучше, земля мягкая, не то что там, под Орлом…

Голос его дрогнул, и он вдруг замолчал, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, только ему слышимому. Старик медленно кивнул, словно отвечая невидимому собеседнику.

– Знаю, Василёк, знаю… Но ты не бойся теперь. Война кончилась, мы победили, ты победил… Ты теперь тут дома, браток. Отдохни.

Петруха замер. Это был не бред и не обычное бормотание – дед Иван говорил с деревом, будто с живым человеком.

В другой раз Петруха увидел, как дед Иван долго стоял у небольшой, но уже крепкой яблони. Он осторожно, почти нежно гладил её веточки:

– Варюша… родная… Прости, что не успел. Ты ведь всё мечтала… теперь цвети, радуйся солнышку и нас радуй своей красотой.

По спине Петрухи пробежал холодок. Варюша? Кто это?

С этого дня Петруха стал наблюдать за дедом Иваном со смесью любопытства и страха. Он видел, как старик обходит каждое деревце, каждое растение в своём странном саду, гладит листья, шепчет что-то. Иногда дед Иван улыбался деревьям, и эта улыбка была такой чистой, такой искренней, что Петрухе становилось не по себе – так улыбаются совсем маленьким детям. А иногда на его лице появлялась тень – глубокая, скорбная, и тогда он долго стоял неподвижно, словно слушая чьи-то невидимые слова.

Даже зимой, когда сад стоял голый и звеняще пустой, когда только холодный ветер свистел между обнажённых веток, дед Иван всё равно каждый день обходил каждое дерево – подходил, клал руку на ствол и шептал: «Держись, родной, дотяни до весны…».

Несмотря на слухи, дед Иван никогда не был по-настоящему страшен. Он не ругался, не гонял мальчишек палкой, даже если они шумели слишком близко к его необычному саду. Он просто работал – медленно, сосредоточенно, будто и не замечал никого вокруг. И эта невозмутимая поглощённость своим делом порой притягивала Петруху сильнее, чем пугала – он и сам больше не мог оторваться от Сада. Сначала издалека – прятался, слушал. Потом подошёл ближе. А потом, когда увидел, как дед Иван пытается сдвинуть тяжёлый камень, что мешал росту молодой яблони, вдруг сорвался:

– Дед Вань, давай помогу!

[rarings]