Ната Анисимова

Страна : Германия

По профессии я дизайнер, занималась этим большую часть жизни. Пишу с детства, но для себя, как говорится, “в стол”. Я считаю, что человек, его душевное содержимое и мотивы – одна из интереснейших и, наверное, главных тем для литературного поля. Поэтому главным моим хобби стали психология и психоанализ. В романе, представленном мной на конкурсе, подняты тяжёлые темы психотравмы, роли матери в формировании Человека, морально-этические границы.

Country : Germany 

I am a designer by trade and have been doing it for most of my life. I have been writing since childhood, but for myself, as they say, “on the table.” I believe that a person, his spiritual content and motives is one of the most interesting and, probably, the main topics for the literary field. Therefore, psychology and psychoanalysis became my main hobbies. The novel presented by me at the competition raised the difficult topics of psychotrauma, the role of the mother in the formation of Man, moral and ethical boundaries.

Отрывок из психологического триллера “Кода”

– Лена! – выкрик через закрытую дверь, через высокие толстые стены содрогал стёкла хельги.

Мальчик, сидящий за столом в большой комнате, рефлекторно вжал голову в плечи. Он знал, что через десять секунд крик повторится – так было помногу раз, каждый день, а иногда и по ночам. Он отсчитывал: «Восемь, девять, дес..»

– Лееена! – на этот раз крик был громче, будто лязгнул огромный металлический замок.

Звук был хоть и громкий, но приглушённый. Прячась от него в своём мире, мальчишка придумал, что так получается потому, что он – космонавт, а на голове у него шлем от скафандра, и он улыбнулся своим фантазиям. 

Мальчик поднял голову и посмотрел под потолок: туда, куда, казалось, улетал металлический лязг голоса и растворялся где-то в обойных паттернах.

«Такие высокие стены! Если бы поставить вот так ребят одного на другого, то не меньше трёх поместилось бы, ей богу!».

Девятилетний мальчишка, худощавый и бледный, с ровным пробором по тёмным волосам. Он сидит за большим обеденным столом, устланным скатертью и укрытым поверх клеёнкой. Стулья, окружившие его, затянуты в самодельные ленинские чехлы из светло-голубого льна; на стеклянных полках хельги идеально причёсанными рядками по высоте расставлены бокалы из чешского хрусталя и немецкие чайные сервизы. На каждое звучащее из-за двери «…Е..а!» звоном ксилофона откликались праздничные стекляшки. 

Мальчик сидит, положив голову на ладони, которые в любой момент готовы зажать ему уши и погрузить в спокойную тишину. Несмотря на полдень, слева от него стоит включённая настольная лампа с серебристым куполом рефлектора. Со всех сторон мальчик окружен тетрадями и учебниками в бумажных обложках.

Обложки ему делала мама из крафта. Вечером, сидя за этим же столом, в тёплом пятне света от настольной лампы, прикладывала она распахнутую книгу к отрезу охристой хрустящей бумаги и делала карандашные засечки. Она колдовала вокруг них с линейкой, соединяя точки в линии, а потом вырезала и красиво упаковывала учебники, заклеивая в углах места сгиба. На столе стояла белая пластмассовая бутылка с большими голубыми буквами ПВА, которая в маминых руках сжималась, делала «фффук», выдавая ароматный воздух и белый кисель клея через плоский, срезанный наискось носик. Мальчик стоял рядом с мамой и смотрел, как она бережно, будто ребёнка в одеяло, укутывает в бумагу его светлое будущее, его источник знаний; как она большими буквами идеальным почерком выводит на чистой обложке «МАТЕМАТИКА».

И эти минуты были ему невероятно дороги! Он стоял, еле дыша и боясь нарушить своё счастье. Ему казалось, что сейчас они такие близкие, такие родные. Мама была совсем рядом: красивая, с сосредоточенным, но спокойным лицом; хотелось обнять и погрузиться в её квадратное и тёплое, как перина, тело. Мальчишка тихо стоял у неё за спиной, наблюдая за работой и разглядывая маму, которая никуда в этот момент не спешила и всецело принадлежала только ему. Разглядывал её пухлые пальцы с трещинами складок кожи на фалангах. Слушал, как мама дышит, увлечённая кропотливой работой, и смотрел, как под синим ситцевым халатом вздымается при каждом вздохе её грудь.

Где-то в коридоре скрипнула старыми петлями деревянная дверь, и мальчик вернулся в реальность, оторванный от пряных мыслей.

Зазвучал гулкий мамин голос:

– Да, папа.

– Что за говно ты мне принесла, а?! – раздался металлический звон – это полетела в стену миска с обедом – и мальчик вновь вжал голову в плечи.

Лена – квадратная женщина в синем ситцевом халате – его мама.

Когда керамические тарелки заметно пошли на убыль, она начала приносить отцу обеды в эмалированных мисках.

– Ах ты ссссука! Дрррянь такая! Живёт в моём доме со своим выродком, а кормит отца помоями в собачьей миске! Сссуука! – и так почти каждый день…

На стене большой комнаты в деревянной раме висит фотокарточка с погрудным портретом статного мужчины в военной фуражке и кителе с большой золотой звездой на каждом погоне. Это его дедушка. Простое лицо с широкими скулами и сдвинутыми к переносице бровями, горделиво приподнятый подбородок и расправленные плечи. Мама говорит, что дедушка герой и его нужно уважать.

С дедушкой она почти не разговаривает – только отвечает односложно на его вопросы: «Да. Нет. Хорошо».

Старик когда-то, в молодости, был большим человеком: под два метра ростом, с заложенной в нём непомерной силой. Огромные ступни, огромные кисти рук, будто грубо высеченные из камня, и такое же каменное лицо. Когда наступила Великая Отечественная Война, он отправил жену с дочерью в эвакуацию, а сам пошёл на фронт. За годы войны майор Лавров заслужил звание генерал-майора – бесстрашием, умом, хладнокровием и жесткостью.

За полгода до окончания войны в паре метров от землянки штаба, где находился генерал-майор, разорвалась вражеская мина, до паха оторвав могучие ноги и изрешетив осколками тело.

Это событие изменило не только жизнь каменного человека, но и жизнь его семьи. 

После нескольких месяцев в военном госпитале, в город к семье был выслан человеческий обрубок. Высохший на больничной койке, с висящей плетью малоподвижной рукой, с пустой левой глазницей он смотрел на мир сквозь молочную плёнку бельма, закрывавшего оставшийся правый глаз, и проклинал весь мир: врачей, бога и «шалаву, которая наверняка гуляла с фрицами, пока он был на фронте».

То ли психологическая травма, то ли осколок в голове и контузия покорёжили что-то в душе генерал-майора. Половина от некогда могучего человека вернулась домой, чтобы превратить жизнь близких людей в ад.

Его наградили золотой звездой героя Советского Союза, выдали трехкомнатную квартиру с высокими потолками и большими светлыми окнами: сталинку, расположенную на первом этаже. И, хотя генерал-майор в основном проводил свою жизнь в инвалидном кресле, он всё же хотел научиться жить без ног и потребовал выдать ему костыли и протез, который пристегивался к той культе ноги, что была подлиннее.

Разорвавшаяся мина выжгла в нём то человеческое, чего и прежде было немного. Хотя из кресла торчала половина человека, но прежняя невероятная сила осталась в его руках. На протезе он так и не смог ходить и передвигался по квартире на инвалидной коляске, но с костылём всё равно не расставался. Этим костылём он избивал свою жену, вкладывая в удары всю обиду на судьбу и ненависть и к ней, и к Богу. Некогда умный и образованный человек теперь извергал из себя матерщину, беспрерывно орал и оставлял на теле жены огромные чернильные лужи гематом.

Так прошли десятки лет. Выросла дочь, родился внук, но обрубок генерала всё мстил, а его жена расплачивалась за чужую вину.

Однажды она вышла из спальни мужа и зашла к внуку в гостиную, которая была его комнатой. Бочком она присела на край дивана, по-пуритански сомкнув ноги, откинулась на мягкую спинку, положила на колени руки и, сделав глубокий вдох-выдох, закрыла глаза и тихо умерла. 

Мальчику было всего шесть лет, и он не сразу понял, что произошло. Он подошёл к бабушке и рассматривал её спокойное, ставшее снежно-белым, лицо с оставшейся в уголках губ улыбкой облегчения. Потом попытался её разбудить. Когда домой пришла мама, он встретил её в коридоре и сказал, что бабушка заснула и почему-то не хочет просыпаться.

Потом мама много плакала.

На следующий день в комнате мальчика толпились какие-то люди, а посередине в длинном красном ящике, поставленном на табуретки, лежала бабушка с лёгкой улыбкой в уголках губ, застывшей вместе с обескровленным лицом.

Оставшись без своей ручной жертвы, молчаливой и терпеливой, как собака, которая не знает другой жизни, генерал сперва сильно сдал и осунулся, а потом с каким-то остервенением переключил всю свою ненависть на дочь. И хотя у него уже не было костыля, чтобы Лене, как прежде жене, вложившись всей оставшейся силой, ломать ребра, но глумился он над ней уже иначе – лишая её собственной жизни. Казалось, что вместе с женой внутри него что-то умерло и теперь разлагается, выплёскиваясь из него с каждым разом всё большим зловоньем.

Какое-то время он ещё  продолжал обслуживать себя самостоятельно, но потом, хотя и был в состоянии доехать на коляске до туалета, стал ходить под себя, найдя в этом некую новую форму садизма. Он обделывался, штанины спортивных трико, завязанные узлами, наполнялись зловонным месивом, и тогда на весь дом звучало его металлическое «Лееенаааа!»

Хоть и половина, но всё же большого человека. Даже по-старчески иссохнув, генерал продолжал весить полцентнера, а Лена, ломая спину и измазываясь, взваливала на себя то, что осталось от отца, и волокла его в ванную. За несколько лет запахом фекалий пропитался не только весь дом, но и она сама. Её твидовые костюмы, облако высоко начесанных волос, даже кожа – всё, казалось, несло в себе позаимствованный запах нечистот, болезни и старости. На работе коллеги об этом деликатно молчали, а Лена обильно заливала запах своей загубленной жизни мамиными духами «Красная Москва»…

Мальчик рассматривал портрет дедушки, а потом перевёл взгляд на стену. За спиной у него было, по его детским меркам, огромное окно, прикрытое гардиной, качающейся от ветерка из открытой форточки. Сквозь него и цветочный тюль на стены падали солнечные блики и причудливо меняли узоры, а мальчик сидел и любовался этой красивой игрой света и тени. В кайме солнечных лучей из-за спины, положив голову на стол и растопырив в стороны локти, словно лягушачьи лапки, мальчик закрыл ладонями уши и погрузился в свой тихий и защищённый мир. Где-то, будто вдали, из-за толщи стен гудел растворённый прижатыми к ушам ладошками металлический дедушкин голос. 

В комнате мальчика высокая деревянная двустворчатая дверь с фрамугой сверху. Вечерами, когда он ложился спать и мама гасила свет в его комнате, сквозь это стекло над дверью проливалось к нему продолжение вечерней жизни его дома: голоса, шаги, торжественная музыка, которая предвещала начало программы «Время» по телевизору.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (10 оценок, среднее: 4,10 из 5)

Загрузка…