Виктория Левина

Страна : Израиль

Виктория Левина родилась в Читинской области. Окончила МГТУ им. Баумана. Автор четырёх романов и семи поэтических сборников. Член Консультативного совета Публицистики и Журналистики ECG. Лауреат нескольких международных конкурсов и фестивалей. С 1997 года живёт в Израиле.


Country : Israel 

Victoria Levina was born in the Chita region. Graduated from the Moscow State Technical University. Bauman. Author of four novels and seven collections of poetry. Member of the ECG Journalism and Journalism Advisory Board. Laureate of several international competitions and festivals. Since 1997 he has been living in Israel.

Отрывок из романа “Мостовые твои ”

Глава 5 

Я тогда не умела… 

 

Я тогда многое не знала, не понимала, не умела жить в такой огромной и такой прекрасной Москве! Выяснилось сразу же по приезду, что в Москве говорят как-то по-особенному – смешно растягивая гласные, и произнося слова как-то нараспев… Мне понадобились годы и годы, чтобы уразуметь, что этот особый вид русского языка – родом из деревень и посёлков ближайшего Подмосковья. Но тогда это распевание слов на особый манер, это чрезмерное “аканье” (дикторы на телевидении так не говорят!) – казалось мне особенным шиком! 

– Девушк, а девушк! И куда же мы едем, та-а-акая кра-а-асная шапк? – двое подвыпивших парней прижимают меня к стене вагона в подмосковной электричке. 

Ситуация критическая. Не знаю, как и почему, – начинаю в ответ чесать по-польски что-то быстро-быстро… Одета я по последнему “писку моды” стараниями моей талантливой мамочки и в соответствии с зарубежными модными её же каталогами, так что парни предпочитают не связываться, и я благополучно ныряю в двери следующего вагона. 

Я стесняюсь своего русского с периферийным украинским акцентом, и каждый раз “выезжаю” за счёт польского, привитого мне с детства бабушкой и мамой. 

Но обучение московскому говорку происходит удивительно быстро, и вот уже я “акаю” вместе со всем столичным городом и чувствую себя прекрасно на широких и дружелюбных улицах огромного “мегаполиса”, как бы сейчас сказали, – с его музеями, концертными залами и восхитительными выставками! 

– Говорят, что ты почти каждый вечер ходишь на концерты в Консерваторию, – Толик, симпатичный интеллигентный пацан из параллельной группы, ловит меня на широкой лестнице студенческой “общаги”. – Возьми меня с собой! 

– О, здорово! Пойдём сегодня вместе! Сегодня как раз – “Реквием” Моцарта! Обрыдаешься! 

Толик не очень-то верит, что он “обрыдается”, но, когда мы с ним сидим на галёрке в последнем ряду великолепного концертного зала Консерватории имени Чайковского и слушаем рвущий сердце и мысли “Реквием”, – то оба рыдаем в три ручья и цепляемся руками, чтобы выжить и не умереть от счастья и боли… 

– Спасибо тебе! – говорит Толик, прощаясь на лестнице “общаги”, – Я ещё никогда так не слушал музыку, – на разрыв! 

Теперь мы с Толиком часто ходим на концерты вместе. Я тогда ещё не умела влюбляться в хороших, “правильных” мальчиков. Мне больше нравились хулиганистые, яркие, харизматичные парни, чьё обаяние “цепляло” меня, как и других девчонок студенческого общежития… 

Андрей, интересный голубоглазый парень из Сахалина, брал гитару бережно, как будто обнимал девушку, и играл на ней мягко и тихо, но с большим профессионализмом, своими длинными, чуткими и нервными пальцами… От долгого его взгляда – глаза в глаза! – кружилась голова и хотелось любить кого-то, а любить я тогда ещё не умела… 

Мы срываемся всей компанией среди ночи в Лефортово, на Петровские пруды, купаться среди коряг и железного лома, который щедро устилает дно нечищеных с петровских времён прудов, пока нас оттуда не гонит милиция, и мы с хохотом и “зашкаливающим” адреналином не вваливаемся – мокрые и замёрзшие – назад в общагу, разумеется, не через вахтёра, а через окно на первом этаже, к которому заботливо приставлены пустые ящики из-под тары в качестве ступенек. 

“Кожаные куртки, брошенные в угол, 

Тряпкой занавешенное низкое окно. 

Бродит за ангарами северная вьюга, 

В маленькой гостинице пусто и темно…” – поёт Андрей и неотрывно смотрит на меня. 

Он романтик и безусловно талантливый парень. Но учёба – “рядом с ним не стояла”… После первой же сессии он “вылетает” и идёт в армию. В памяти остаётся мой восемнадцатилетний день рождения с огромными охапками цветов, его рисунки маслом, гитара и стихи… Хорошее было время, но я тогда ещё не умела любить. 

В комнате нас четверо – четыре девчонки. Девочек в общежитии мало, всего несколько комнат шестиэтажного, “убитого” временем и студентами, здания. Вероятно, поэтому, у каждой есть поклонники. 

Ирка, красивая девочка с “кустодиевскими” формами из Подмосковья, неразлучна со своим Колькой, комсомольским деятелем, туповатым, но напористым, который изо всех своих периферийных сил рвётся к “рычагам власти”. И добивается своего. О них в общаге ходят анекдоты: 

– Коля, ты хлеб купил? – Купил. – А масло? – Купил. А колбасу? – Купил. – А мясо? – Купил. – А селёдку? – Купил. – А котлеты? – Купил. – А макароны? (Пауза). – Забыл… – Марш в магазин немедленно, за макаронами! 

Они подходят друг другу, как “два сапога – пара”! Мы почти дружим, до поры до времени, пока меня не начинает раздражать их “беспробудная” еда и Колькина концентрированность на политической карьере… 

– Дай списать реферат! Если я получу ниже четвёрки по истории КПСС – в кандидаты не примут… А мне – позарез надо! 

Через пару лет они поженятся и у них пойдут “кустодиевские” дети… Колька пролезет-таки в “высшие эшелоны власти”, несмотря на очень средние способности. К концу второго года обучения мы перестанем друг друга замечать. Я тогда не умела прощать серость. 

Ещё одна девочка в комнате – Лариса. Она из Чечни. Из тех семей, которые до сих пор стоят там “у руля”… Те дни, когда прилетали её многочисленные родственники (до десяти человек!), превращали нашу жизнь в комнате – в вокзальный ад! Они устраивались спать на полу “вповалку” и до утра разговаривали на своём гортанном наречии… Я в такие дни предпочитала уезжать к моей московской подруге Галке и жила по нескольку дней у моих “московских родителей”. 

Лариса с гордостью рассказывала нам о культурных ценностях своего народа, презрительно кривя при этом свои тонкие и злые губы на пьянство и нечистоплотность остальных наций, однако в верные пажи и слуги выбрала русского мальчика Юру, который приходил в нашу комнату по вечерам – сделать массажик на узенькой Ларискиной спинке и помочь с учёбой этой непробиваемо-глупой дуре! Её я в подруги тоже не могла записать – я тогда ещё не умела быть толерантной… 

– Юра, к ноге! – смеялась Лариска, и добрейший увалень Юр-ка, отчисленный с первого же курса и поступивший на службу в московскую милицию “для прописки”, выполнял все команды своей королевы и был её приближённым ради той же прописки… 

А верной подругой моей стала рыжеволосая Галя – дочка греческих политических эмигрантов, воспитанная бабушкой – смотрительницей Пушкинского музея в подмосковном Захарово. Это была восхитительная и верная дружба, пронизанная преданностью и чистым бескорыстием, как бывает только в юности! 

– Гела! – так я звала свою Галю-гречанку, – пойдём завтра на “Форнарину”? 

“Форнарина” – это картина, которую я отыскала в Музее изобразительных искусств им Пушкина, и которая оказывала на меня какое-то магическое воздействие… Я могла простаивать перед ней часами. И водила смотреть на неё всех моих друзей – и Толика, и Гелу, и Олечку, и Валечку с Людой – девочек из другой комнаты, с которыми я дружила. 

2015 год, Москва, мой творческий вечер в одном из музеев, организованный литературным обществом. Я волнуюсь до слёз перед выходом на подиум! Едва различаю лица. В зале во втором ряду – мои “девчонки” из общежития, Валюшка, Оля, Люда… Ревут вместе со мной. Сорок лет. Ничуть не изменились. Такие же милые, красивые, живые, настоящие! 

– А помнишь, как ты нас водила “на Форнарину”? А концерты музыки? 

Ах, какой подарок судьбы! Помню, конечно, помню, мои хорошие! И “Форнарину”, и бесконечные стояния в очередях на распродаже билетов в театры – “стоячки” (давали по шесть билетов в одни руки…) Однажды удалось купить билеты на “Кармен-сюиту” с Майей Плисецкой… 

Сердце билось у горла, пальцы, вцепившиеся в бордюр, побелели от напряжения. Видно плохо – места наверху, колонна мешает видеть всё происходящее на сцене… Но всё это не мешает главному – умирать вместе с Кармен на сцене под музыку Бизе – Щедрина и видеть божественную Майю! 

– Что-то она сегодня не в ударе! – слышится рядом за колонной. 

Гневно оборачиваюсь: там сидят наши же “бауманцы”, завсегдатаи галёрок, научившиеся “выбивать” билеты в “стоячках”, пресытившись лучшими спектаклями Москвы… Позавидовала поневоле и вернулась к священнодействию на сцене. Я ещё не умела быть циничной. 

 

Я тогда не умела ходить по-московски, 

ни общаться, ни ездить, ни пить, ни курить… 

Чтобы спрятать акцент, говорила по-польски, 

да и было о чём ли со мной говорить? 

Молодая дурёха в зауженной юбке. 

Из достоинств немногих, пожалуй, – мозги. 

Не спилась в кабаках, не пошла в проститутки 

потому, что писала плохие стихи… 

Потому, что в тулуп завернувшись по сменам, 

заработав на хлеб и билеты рубли, 

я бежала в концерты и грезила сценой… 

галереи Москвы тоже были мои. 

Кантиленной тропой с позолоченным прудом 

я бродила, Блаватскую сунув в рюкзак, 

Кантом бредила и, непонятно откуда, – 

книгой Рериха, купленной за четвертак. 

Всё – пределы Москвы. Всё отсюда – театры, 

долгостой за билетами в зимнюю стынь… 

Не оттуда ль глаза мои подслеповаты, 

не оттуда ль ментальность моя – монастырь? 

Я приеду. Пройду фейсконтроль на вокзале. 

Я увижу Москву дорогую мою! 

Отыщу “Форнарину” в карминовом зале 

и, как прежде, всю жизнь перед ней постою…

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (2 оценок, среднее: 4,00 из 5)

Загрузка…